— Я объяснил им, что ничего подобного с ними случиться не может, потому что они живут не в Лейпциге и его светлость ни черта не сделает.
— Ах, такое ругательство в этом доме! — завопила фрау Шмидт от своей печки. — Да ещё в рождественскую ночь!
Старый флейтист на секунду придал своему лицу выражение раскаяния и продолжал:
— В конце концов они сказали, что некоторые из них придут на нашу следующую репетицию и затем решат, присоединяться ли им.
— Хорошо. По крайней мере они не отвергли нас.
— Я думаю, они придут, герр директор, и это даст нам семьдесят пять певцов, притом хороших.
— Будем надеяться.
Слово взяла Магдалена, которая слишком долго молчала:
— Я тоже поговорила с моими знакомыми сопрано. Естественно, кое-кто из них испугался.
— Как люди в Линденане, о которых я вам говорил, — заметил Шмидт.
Фрейлина Анны Болейн бросила на него испепеляющий взгляд:
— Кто из нас говорит — ты или я? — Он сгорбился под её взглядом, и, взмахнув рыжей гривой, она продолжала: — Как я сказала, кое-кто испугался, потому что до них дошли слухи о том, что их побьют, или что им поднимут налоги, или что их мужья потеряют работу, если придут сюда. Поэтому я спросила, не течёт ли у них в жилах тыквенный сок вместо крови, и сказала, что, наверное, матери родили их от зайцев, судя по их трусливым душонкам. Таким образом я ответила на все их возражения. В конце концов они признались, что им стыдно и они придут.
Она сопроводила последние слова выразительным жестом, словно хотела доставить всю группу заблудших сопрано прямо на обеденный стол. Миссионерские приёмы Магдалены вызвали у собравшихся смех.
— Отличная работа, — одобрил Феликс. — Но я боюсь, что эти угрозы реальны, и тебе лучше быть осторожной. Мне не нравится, что ты живёшь в Лейпциге одна, возможно, для тебя безопаснее пожить некоторое время здесь.
— Тут полно места, — вступила фрау Шмидт, стараясь быть любезной.
Магдалена и слышать об этом не хотела:
— Как, по-вашему, это будет выглядеть, если я останусь здесь, когда сама говорила, что им нечего бояться?
— Наверное, ты права, — признал Феликс, — но будь осторожна.
— Что они могут мне сделать, герр директор? Они не в силах повысить налоги, поскольку у меня ничего нет. Я не могу потерять работу, поскольку у меня её нет. У меня нет даже мужа, которого они могли бы отнять, потому что я то, что называется, незамужняя fraulein. И они не могут побить меня, потому что меня все знают в районе Святого Иосифа, где я живу, и знают, что я практически сестра Ольги.
— Хорошо, — кивнул Феликс, — но будь благоразумна.
Некоторое время они ещё посидели за столом в робкой надежде, строя планы и обсуждая разные проблемы. На ферме могло бы жить много народа. Слава Богу, там полно места в различных амбарах, конюшнях и сеновалах, разбросанных по ферме. Было решено, что репетиции будут проходить в главном амбаре на противоположной стороне двора. Шмидт и Танзен обещали подготовить его через день-два. Затем Шмидт сказал, что многие соседские фермеры и их жёны предложили свои услуги, но предпочитают репетировать днём.
— Видите ли, герр директор, они не такие, как мы, городские жители. Они привыкли ложиться спать до захода солнца. В шесть часов они уже клюют носом. Поэтому я подумал, что с вашего разрешения я мог бы сам тренировать их, поскольку вы весь день будете в Лейпциге.
Феликс кивнул с рассеянным видом. Бедный Герман, он скучал по вечерам в танзенском сарае. Грандиозность и трудность задачи становились с каждым часом всё более очевидными. Как мог опытный вокальный ансамбль быть конгломератом различных элементов? И как относительно оркестра, солистов, органа? Как насчёт руководства, организаторских трудностей, бухгалтерского учёта? Ни один из них не был способен заниматься этими вещами. Танзен, Шмидт, Магдалена — все они были полны мужества и доброй воли, но этих качеств ещё недостаточно.
Он устало провёл рукой по глазам и по столу. Сесиль поняла значение его жеста.
— Ты встревожен, не так ли, дорогой? — спросила она вечером.
Они извинились, оставили других гостей обсуждать планы между собой и удалились в спальню — ту самую, с дубовыми полом и балочным потолком, в которой ночевали в свой предыдущий приезд на ферму.
— Да, — ответил Феликс, тихо садясь на грубый стул с соломенным сиденьем. — Встревожен и немного боюсь. Нет, не слухов, не тех абсурдных вещей, которые говорят обо мне в городе. Я этого ожидал. Что меня пугает, так это детали, сложности, тысяча и одна проблема, которые будут возникать каждый день. Я просто не знаю, как смогу сделать все те вещи, которые мне придётся делать, и после этого ехать каждое утро в Лейпциг, проводить занятия в консерватории, репетировать с оркестром, посещать собрания совета, дирижировать регулярными концертами.
Он взглянул на неё с мукой в глазах.
— Дорогая, почему ты не позволяешь мне уйти в отставку? Тогда я мог бы проводить всё своё время здесь, на ферме.
Сесиль свернулась на полу у его ног и подняла к нему лицо.
