— Пожалуйста, не уходи, Феликс. Я знаю, что этих нагрузок слишком много для одного человека, но, пока ты директор Гевандхауза, ты важное официальное лицо. Они не могут игнорировать тебя. Твой личный престиж придаёт вес делу, за которое ты борешься. Если ты уйдёшь в отставку, то потеряешь всё это. Ты сделаешься смутьяном, собирателем сброда.
Он понимал, что в её словах есть здравый смысл.
— Ты, как всегда, права, — сказал он нежно, гладя её светлые волосы.
— Верь, дорогой, — проговорила она. — Пожалуйста, верь. Ты увидишь...
— Я знаю. — Он печально улыбнулся. — Что-нибудь образуется. С нами Бог, и поэтому всё будет хорошо.
— Обязательно будет хорошо. Ты должен верить в это, любимый.
— Хотел бы, но, откровенно говоря, если «Страсти» будут исполнены в Вербное воскресенье, это будет величайшим чудом, с тех пор как Иешуа остановил солнце.
Она поймала его недоверчивый взгляд.
— Я понимаю, что ты чувствуешь. Иногда кажется, что не осталось никакой надежды и Бог тебя покинул, и ты не знаешь, к кому обратиться, и ощущаешь себя потерянным. Но Он всё время следит за нами и в конце концов...
— Что-нибудь образуется. — Феликс улыбнулся, глядя в голубые глаза Сесиль. — Милая, твоей веры хватит, чтобы сдвинуть горы. И нам она очень понадобится.
Они молчали, счастливые своей любовью в тишине освещённой свечами комнаты.
— Радостного Рождества, дорогая.
— Весёлого Рождества, любовь моя.
Как ни странно, на следующий день кое-что действительно образовалось в форме высокого пожилого джентльмена в отлично скроенном двубортном сером костюме. Он представился Герману как герр Якоб Мейер Ховлиц и сказал, что ему нужно видеть герра директора.
— Рад видеть вас снова, герр Ховлиц, — сказал Феликс, приветствуя посетителя у дверей своей конторы.
Это была довольно длинная и узкая комната. Она открывалась в коридор и через внутреннюю комнату выходила в спальню. Подобно спальне, она была с низким потолком, голым полом и побелёнными стенами, с маленьким окном в нише в одном конце. Феликс придал ей сходство с кабинетом, перенеся туда письменный стол из лейпцигского дома вместе со своим маленьким фортепьяно, портретом отца и одной из акварелей Сесиль.
— Даже, — продолжал Феликс, взмахом руки указывая банкиру на кресло, которое тоже прибыло из Лейпцига, — если вы проделали весь этот путь для того, чтобы сказать мне, что еврейская община Лейпцига в ярости на меня и посылает на мою голову гнев Иеговы.
Несколько мгновений старый джентльмен молча наблюдал за ним, сложив изящные худые руки на золотом набалдашнике трости. Наконец из уголков его глаз на худые, чисто выбритые щёки опустилась слабая благожелательная улыбка.
— Откровенно говоря, вы не очень популярны сейчас в еврейской общине.
— В христианской тоже, если это может служить вам утешением. Фактически я ни у кого не популярен.
— У меня популярны, — произнёс банкир медленно и с расстановкой.
— Что вы сказали?
— Сказал, что вы очень популярны у меня. — И снова улыбка раздвинула его щёки. — На этот раз я пришёл сюда по собственной инициативе. Должен признаться, что готов подвергнуться резкой критике за то, что собираюсь произнести, но я следил за вами некоторое время. Мне кажется, я понимаю, что вы стараетесь сделать. Я полностью сочувствую вам и пришёл предложить свои услуги. — Ховлин сделал секундную паузу и продолжал: — Я бы хотел принять небольшое участие в вашем предприятии.
Он говорил тем же тоном, которым бы выражал своё намерение купить маленький пакет акций в одной из железнодорожных компаний Ротшильда.
Феликс озадаченно смотрел на пожилого финансиста:
— Нет смысла говорить вам о том, что ваши услуги с благодарностью принимаются. Но, возможно, мне следует предупредить вас, что это моё предприятие, как вы выразились, совершенно неприбыльно, опасно и вряд ли успешно.
— Понимаю, — спокойно произнёс банкир, — я взвесил все шансы, перед тем как принять решение. Я не привык действовать импульсивно.
Феликс в первый раз позволил себе засмеяться:
— Могу сказать, герр Ховлиц, что вы не производите на меня впечатление человека, который действует импульсивно.
— Я не могу позволить себе действовать импульсивно, герр Мендельсон. Я банкир.
— Как и мой отец, и я жалею, что мало похож на него. Но, увы, я человек импульсивный. Именно повинуясь импульсу я приехал сюда и попал в нынешнюю незавидную и мелодраматическую ситуацию. Но даже рассуждая хладнокровно, я не представляю себе, как мог бы действовать иначе. Как вы знаете, весь этот скандал и шумиха были раздуты из-за произведения церковной музыки, которую я, чувствую, должен исполнить. Однако я ухитрился восстановить против себя почти всех и вызвать всеобщее возмущение и презрение. Кроме того, мне запретили принимать в своём доме тех, кого я хочу, и угрожают выгнать из города. Когда из-за меня мэр распустил группу ни в чём не повинных певцов и два беззащитных человека потеряли средства к существованию, я почувствовал, что у меня нет выбора, кроме как прореагировать адекватно. И вот я здесь.
Улыбка пробежала по лицу старика.
