— Только до Хаф-Мун-стрит, ваше величество, я должен встретиться там с другом. — И добавил на всякий случай: — Со старым другом семьи. Мы вместе учились в школе.
Королева собиралась вызвать карету, но маркиза заметила, что Хаф-Мун-стрит ей по пути и с разрешения её величества она будет рада отвезти герра Мендельсона к его старому другу[49].
Была одна из тех летних ночей, когда небо из чёрного делается багровым. Лёгкий ветерок касался их лиц, подобно невидимой, но нежной руке. Некоторое время они ехали молча, затем маркиза взяла его за руку. Почему он не хочет поехать на итальянскую виллу? — спросила она дрожащим шёпотом. Ему бы там понравилось...
Несомненно понравилось бы, ответил он. Оливковые деревья, уединённые гроты, цикады — ему всё это очень понравилось бы, но в Берлине его ждали важные дела. Он слишком долго задержался в Лондоне...
Когда карета въехала на Хаф-Мун-стрит, маркиза придвинулась ближе к Феликсу.
— По крайней мере, поцелуйте меня, — попросила она.
Он снова испытал то предчувствие катастрофы, которое охватило его в её доме. Он наклонился поцеловать её и почувствовал, как погружается в водоворот. Её руки сомкнулись на его шее, губы впились в него, как голодные пиявки. Это был долгий поцелуй, не приносящий радости ни тому ни другому. Вдруг Феликс различил звук со злостью захлопываемых ставен и понял, что карета стоит под окном Марии. Он быстро высвободился из объятий маркизы и выскочил из кареты.
Он подождал, пока затихнет цокот копыт, прежде чем взобрался на лестницу. Позвонил в колокольчик, но в ответ не услышал ни звука. Он позвонил снова. Хлопанье ставен разорвало тишину ночи, потом всё смолкло. Он бросился на улицу. Сквозь ставни в её комнате пробивался свет. Значит, она там... Он выкрикнул её имя. Сначала тихо, потом громче.
Внезапно его охватила ярость. Она не хочет его впускать, не хочет дать ему объясниться, не хочет даже проститься с ним. Он покинет Лондон, не повидавшись с ней. Она лгала ему, сделала из него дурака, а теперь давала ему уехать, не сказав ни слова. Она даже лишала его этого глупого ужина, который обещала ему. Как ни странно, это возмущало его больше всего. Бог с ней, с лошадью, с целым гардеробом одежды, но он не позволит ей лишить его ужина. Больше ему ничего от неё не нужно, но ужин свой он получит!
— Мария! — позвал он в третий раз. — Пожалуйста, Мария!
Пока его крик возносился к окну, он стоял, тяжело дыша, свернув шею, изыскивая какую-нибудь возможность проникнуть в дом. Внезапно он вспомнил о дверце под лестницей. Он бросился туда и повернул ручку. Его охватила бурная радость, когда он почувствовал, что дверь поддалась. Феликс вбежал внутрь, проскочил нижний холл и, перепрыгивая через три ступеньки, взлетел на третий этаж. Приблизившись к спальне Марии, он услышал шорох её шагов и распахнул дверь, прежде чем она успела запереть её.
Она стояла, словно пригвождённая к полу, и смотрела на него с такой же яростью, как и он сам.
— Может быть, ты считаешь меня дурой? — Она словно выплюнула эти слова сквозь стиснутые зубы. — Может быть, ты думаешь, что я не вижу, как ты целовать эту женщину?
Ещё вчера он постарался бы всё объяснить. Сегодня же ему было всё равно, что она думает. Он схватил её за плечи и грубо прижал к себе. Его рот нашёл её губы. Она яростно боролась, повернув к нему искажённое злостью лицо под растрепавшимися, развевающимися волосами. Защищённый своим гневом, Феликс не чувствовал её ударов. Снова и снова он целовал её, сжимая до синяков её руки, вынуждая сдаться. Сцепившись во враждебном объятии, они повалились на постель. Задыхаясь, он пробовал рассказать ей о концерте в королевском дворце, о том, что задержался не по своей вине. Ей не было до этого дела. Важно было одно — этот поцелуй в экипаже.
— Ты не можешь всё время лгать... Я видеть своими глазами...
Он грубо расхохотался.
— Да какое право ты имеешь ревновать? А как насчёт твоего любовника? И изумруда? Купила в Милане, да?
— Ты знаешь? — В её голосе послышалось облегчение, почти радость. — Так лучше...
Он почувствовал, как её тело обмякло, почти растворилось в его объятии. Теперь уже её рот искал его губы, горячим шёпотом выдыхались слова.
— Завтра я рассказать тебе всё... мы смеяться. — Затем со вздохом человека, признавшего своё поражение, она сказала, словно выдохнула: — Tu sei troppo forte.
— Говори по-английски, — приказал он, сердито тряся её.
— Ты слишком сильный. — Тень улыбки проскользнула по её лицу. — Я долго бороться, потому что я очень боюсь любви... Но сейчас больше не бороться.
Теперь в комнате было тихо. На маленьком круглом столике дрожало пламя свечи.
Спустя неделю Феликс проснулся в уютной спальне с кленовой мебелью в сельской гостинице где-то в Саррее. В открытом окне виднелся клочок бледно-голубого неба. Время от времени налетал ветерок, вздувая кисейные занавески, принося аромат жёлтых роз и привет из мира солнца и зелёной листвы. Это было подобно пробуждению в раю, на какой-то сельской окраине рая, где обитали только влюблённые.
