— Возможно, вы могли бы зайти к нам перед отъездом. — Она бросила на него взгляд из-под опущенных ресниц, который заставил его сердце забиться сильнее.
— Можно мне прийти завтра?
Его нетерпение вызвало у неё улыбку.
— Боюсь, завтра чересчур рано. Это Франкфурт, герр Мендельсон. Люди не одобрят вашего визита раньше четверга.
— Четверг! — протестующе воскликнул Феликс. — Но это целых три дня, фрейлейн Жанрено.
— Я знаю, герр Мендельсон.
— Что, если меня отзовут домой? Меня ждут в Берлине важные дела. Я... — Он чувствовал, что на неё это не производит впечатления, он не был даже убеждён, что она ему верит. — Пожалуйста, позвольте мне прийти в среду, — взмолился он. — Пожалуйста.
Её глаза потеплели, в них появилась мягкость, почти нежность.
— Хорошо, — кивнула она. — Гёте-плац, восемь, в среду днём.
Танец окончился.
— Если у вас будут трудности с нахождением дома, — добавила она, отплывая от него, — помните, что прямо перед ним стоит скамейка...
В тот вечер он вернулся в гостиницу в смятенном состоянии ума и недовольный собой. Он сделал несколько стратегических ошибок. Вместо того чтобы быть холодным и обаятельным, он выдал своё томление и вёл себя как ревнивый муж. Теперь ему в голову приходили блестящие остроты, язвительные реплики. Почему остроумие всегда запаздывает? Ладно, чёрт с ним!
Его комната была тёмной, за исключением луча бледного света, проникающего из светлой летней ночи. Он рассеянно развязал галстук, снял пиджак. Облокотясь на подоконник, уставился на усыпанное звёздами небо. В его ушах ещё звучала танцевальная музыка. Он почти чувствовал покачивающееся тело Сесиль, видел её голубые глаза, сияющие как два сапфира на бледном овале лица, сверкающую белизну её зубов в арке полуоткрытых губ. Он любил её — и этим всё было сказано. Теперь, когда он нашёл её, он не мог представить себе жизнь без неё. О да, будут препятствия и проблемы. Они с ней разные, совсем разные. Он художник, человек, подверженный настроениям, экстравагантный, сверхчувствительный. Она была маленькой французской буржуа, полной условностей, бережливой и очень красивой. Найдут ли они общий язык, поймут ли друг друга? Как знать! Но он любил её, и теперь всё, что он должен был сделать, — это заставить её влюбиться в него.
Ровно в три часа в среду он позвонил в колокольчик резиденции Жанрено. Последние полчаса он бродил по улицам, каждые несколько минут поглядывая на часы. Дёрнув за колокольчик, он бросил приветливый взгляд на скамью, где провёл так много одиноких часов в засаде. Он делал успехи: теперь он уже входил внутрь.
Дверь открыла та же грозного вида женщина, которая сопровождала Сесиль в магазины. Она выглядела так же строго, как и раньше, разве что в её взгляде появилась ещё некоторая подозрительность.
Да, хозяйка дома, не подождёт ли он в гостиной?
Он робко проследовал за ней по покрытому ковром холлу и был препровождён в пустую гостиную. Она имела поразительное сходство с гостиной сенатора Сушея. Те же фамильные портреты, та же обитая плюшем мебель, тот же кричащий и богатый провинциализм. Он только успел опуститься в зелёное кресло, как отворилась вторая дверь и, шурша шёлковой юбкой, вплыла фрау Жанрено. На её тонком аристократическом лице застыла улыбка. В молодости она, несомненно, была очень красива. Её манеры были до крайности изысканными и светскими, с некоторой примесью сдержанной осторожности.
— С вашей стороны было очень любезно зайти к нам, герр Мендельсон, — начала она, протягивая руку. — К сожалению, моей дочери нет дома, её неожиданно вызвали. — Феликс почувствовал, как кровь отлила от его сердца и застучала в висках. — Но она должна скоро вернуться.
С этими словами она опустилась на диван из красного дерева, обитый плюшем, и Феликс снова сел в кресло.
Разговор начался в темпе алегретто серией подробных вопросов о впечатлении герра Мендельсона об архитектурных красотах Франкфурта. Подобно хорошо натренированному бегуну, бегущему барьеры, он прошёл этот предварительный тест на «отлично». Затем последовала интерлюдия по вопросу о закусках. Хочет ли герр Мендельсон чай или предпочитает что-нибудь более крепкое? Может быть, стакан превосходного рейнского вина? Или коньяк? Вопрос был закинут как удочка, чтобы оценить, является ли герр Мендельсон любителем алкогольных напитков и, следовательно, потенциальным пьяницей.
Он умело избежал ловушки, заявив, что предпочитает стаканчик — конечно, маленький — превосходного рейнского вина. Это вызвало прилив патриотической гордости к щекам фрау Жанрено.
— Я всегда очень жалела о том, что Сесиль родилась не во Франкфурте, — вздохнула она. — Ввиду печальных обстоятельств она родилась во Франции. Точнее, в Лионе.
Затем последовало лаконичное описание короткого замужества, закончившегося бесполезной поездкой во Францию в поисках более мягкого климата.
— Сесиль было только два года, когда умер её отец, и с тех пор я всегда старалась быть для неё одновременно и матерью и отцом.
Это требовало какого-то комментария, и Феликс заметил, что она очень успешно с этим справилась.
