— Моя очаровательная Силетт, — пробормотан он, целуя её светлые волосы, — моя маленькая преданная жена!.. Давай забудем об этом глупом деле. В конце концов, у меня есть здесь работа, у меня есть самая красивая и обожаемая жена на свете. Мы здоровы, у нас замечательный маленький домик, мы любим друг друга, а через три недели поедем в Швейцарию. Чего ещё может желать мужчина?
Они постарались уехать в Швейцарию как можно скорее и вернулись в свою игрушечную деревню на озере Танн. Ничто там не изменилось. Гостиница была похожа на часы с кукушкой, и хозяин приветствовал их с искренней радостью. Они совершали длительные прогулки по лесу, рука в руке, счастливее, чем когда-либо раньше, даже во время медового месяца. Он ловил форель в прозрачном горном ручье и однажды поскользнулся и упал в воду. Они бродили по зелёным лугам и лежали рядышком на траве, глядя на заснеженные пики, застывшие в ледяном великолепии, й прислушиваясь к отдалённому позвякиванию колокольчиков на шеях коров.
Он ни разу не упомянул о Берлине. Вместо этого он поведал ей о своём дюссельдорфском проекте на следующую зиму:
— Я хочу исполнить собственные сочинения. Ты не можешь себе представить, как приятно дирижировать собственными сочинениями, даже если оркестр не слишком хорош... А потом, Иммерман сказал, что городской совет наконец одобрил его план строительства театра и мы сможем даже поставить совместно оперу, которую я всегда собирался создать. Она будет основана на шекспировской «Буре». Он сумеет написать хорошее либретто. Видишь ли, дорогая, написать хорошее либретто непросто.
— Я уверена, что герр Иммерман напишет прекрасное либретто.
Она была счастлива, думая, что он начинает примиряться с провинциальной жизнью. Большие города пугали её, они были полны красивых развратных женщин...
— Мы сможем даже поставить две-три оперы за зимний сезон. Иммерман займётся всеми организационными вопросами, я возьму на себя художественную сторону, подготовлю хор, буду дирижировать оркестром. Представляешь, я буду дирижировать «Дон Жуаном»!
— Это было бы прекрасно! — Она была равнодушна к опере, но хотела разделить его энтузиазм. Хорошая жена должна проявлять интерес к работе своего мужа. — Но я надеюсь, что ты удовлетворишься дирижированием оперой и не будешь ухаживать за оперными актрисами.
Он бросил на неё быстрый взгляд. Слышала ли она что-нибудь о Марии?..
— Ну что ты, я даже не взгляну на других женщин. Я теперь старый и остепенившийся семейный человек.
— Ты не старый, и я не знаю, насколько ты остепенился, — улыбнулась она.
Это проявление ревности восхитило его. Оно доказывало, что она его любит. Подлинная любовь всегда ревнива.
— Тебе нечего бояться.
По возвращении в Дюссельдорф Феликс сказал Иммерману о своей давней мечте написать оперу по шекспировской «Буре». Судья сейчас же предложил свои услуги в качестве либреттиста. «Хотя я предпочитаю греческую трагедию, я восхищаюсь этим бардом. Ах, Шекспир! Какой великолепный язык, какое богатство метафор...»
Феликс погрузился в немецкую поэзию, выходящую из-под пера Иммермана, большая часть которой была очень слабой. Он с разочарованием обнаружил, что потревожил снежную лавину. Он осторожно решился на некоторые изменения, предлагал небольшие поправки, но столкнулся с самым воспламеняющимся из всех взрывчатых веществ — с тщеславием поэта. Потенциальный либреттист бледнел, потом сердился, затем начинал ругаться. Что музыканты понимают в поэзии?.. Со стороны Феликса потребовались чудеса риторики, чтобы не допустить открытого разрыва отношений. Он нашёл выход в слабых и неискренних извинениях. Либретто, конечно, просто шедевр, образец бессмертной поэзии, но его обязанности дирижёра Дюссельдорфского оркестра не оставляют ему времени на сочинительство. Иммерман притворился, что верит этим объяснениям, но их отношения сделались холодными, хотя видимость дружбы была сохранена. Поэт по-прежнему приходил иногда к обеду, но разговоров о Шекспире больше не было.
Тем не менее скоро другой проект привлёк их внимание. Городской совет наконец увидел важность и срочную необходимость открытия в Дюссельдорфе оперного сезона. Иммерман с трудом сдерживал волнение.
— Естественно, — уверял он Феликса, — вы будете полностью отвечать за музыкальную часть. Никакого вмешательства... У вас будут все бразды правления, carte blanche[85], как говорят французы. Я же просто займусь деловыми вопросами. Вместе мы превратим этот город в ещё один Берлин.
Для Феликса эти слова звучали особенно убедительно. У него появился шанс показать этим олухам из Певческой академии, каким человеком они пренебрегли. Для первого представления он выбрал своего любимого «Дон Жуана» и со всем пылом приступил к репетициям. За ужином он рассказывал Сесиль о своих надеждах, а она слушала с терпеливой, одобрительной улыбкой на губах. Возможно, именно это привяжет его к Дюссельдорфу, излечит от неугомонности.
Человек сам куёт свои цепи...
