— Можешь говорить глупейшие вещи, но я люблю тебя. — Она была счастлива, потому что напряжение последних недель в Дюссельдорфе оставило его, и к нему вернулась его насмешливая весёлость, являвшаяся отражением его внутренней умиротворённости. Вначале она была озадачена, почти огорчена его юношеским озорством. Женатым мужчинам полагалось быть солидными, молчаливыми, всегда думающими о серьёзных вещах. Теперь она поняла, что это было инстинктивным расслаблением очень эмоциональной, сверхчувствительной натуры. — Разве ты не хочешь посмотреть свою почту? Она пришла вчера.
— Выброси её, — сказал он, махнув рукой. Затем без всякого перехода продолжал: — Швейцарцы — самые умные люди в мире. При различных национальностях, религиях и культурах они умудрились жить в мире друг с другом и со своими соседями. — Он взглянул на неё, словно погруженный в какие-то глубокие размышления. — Теперь я понимаю, что основная причина, по которой я позволил тебе заманить меня в ловушку женитьбы, в том, что твой отец был швейцарцем.
Она игриво взъерошила ему волосы:
— Заманила тебя в ловушку, ты сказал?
— Конечно. Ты была тогда восемнадцатилетняя старая дева и отчаянно хотела заполучить мужа. В тот момент, когда ты увидела меня, ты догадалась, что я кладезь мудрости, образец благородства, обладающий храбростью льва, великодушием слона...
— Ты прочтёшь свою почту или нет? — перебила она.
— Хорошо, — проворчал он, садясь. — Давай взглянем на этот вздор.
Из плетёной корзинки она достала пачку писем и протянула ему. Он просматривал обратные адреса, небрежно бросая конверты ей на колени. Вдруг его рука замерла.
— Что это такое? — пробормотал он.
Его нахмуренное лицо превратилось в маску сосредоточенного внимания, когда он срывал сургучные печати.
— В чём дело, дорогой? — спросила она, когда он кончил читать письмо.
— Оно от совета попечителей Гевандхаузского оркестра в Лейпциге. Они предлагают мне пост дирижёра. Говорят, что сам король назвал моё имя.
— Король... Какой король?
— Фридрих Август, дорогая, — ответил он, сдерживая нетерпение. — Он король Саксонии. Лейпциг находится в Саксонии, — добавил он на всякий случай.
— Я знаю, но почему он...
— Потому что я встречался с ним в Англии, когда играл для королевы, — объяснил он со странным спокойствием. — Он был с принцем Альбертом. — Феликс сделал раздражённый жест. — Но я не приму этот пост.
— Почему? — Её голубые глаза расширились. — У тебя ведь нет других предложений.
Он взглянул на неё. Дискуссии, которой он боялся, больше нельзя было избежать.
— Есть... почти есть.
Запинаясь, он рассказал ей о предложении из Берлинской певческой академии, которое получил в Дюссельдорфе, и постарался объяснить, почему не сообщил ей о нём раньше.
— Это было во время фестиваля, мы оба были в очень напряжённом состоянии. Я чувствовал, что мы не сможем обсуждать это спокойно.
Феликс знал, что Сесиль обиделась на его обман, но она слушала молча, не сводя глаз с его губ. Он с нарастающим волнением расписывал ей преимущества поста в Берлине:
— Только подумай, Силетт. У меня там семья. Мы могли бы жить с ней или иметь собственный дом. Очень красивый дом. Мы могли бы принимать интересных людей. — Ему не следовало этого говорить, и он сразу это почувствовал. Она не хотела «очень красивого дома», не хотела принимать интересных людей. — И плата гораздо выше, — добавил он, надеясь сыграть на её бережливости. — Почти в два раза. — Он видел, что и это не производит на неё впечатления. — Ради всего святого, почему ты против переезда в Берлин? — почти закричал он.
— Я не сказала, что против.
— Но ты против. Я вижу это на твоём лице. Почему? Берлин — прекрасный город, он бы тебе понравился.
— Уверена, что понравился бы, но я бы хотела, чтобы ты принял пост в Лейпциге.
Она говорила спокойно, со сводящим с ума смирением упрямого и непослушного ребёнка.
— Но почему? — повторил он, повышая голос. — У тебя должна быть причина.
— Я не знаю почему, — повторила она с тем же доводящим до белого каления спокойствием. — Просто у меня такое чувство, что тебе надо туда поехать.
