— Да, но она вредила только себе. Крюгер же постарается навредить вам или мне, если у него будет такая возможность, и он использует любые средства, как честные, так и подлые. Это я больше всего в нём ненавижу. Он постарается выведать что-нибудь из вашей личной жизни и употребить против вас. Я знаю, он использовал бы тот факт, что я содержу Ольгу, если бы осмелился. Но мы живём в этом городе уже три века — один из моих прапрапрадедов был бургомистром во времена Лютера, — и Крюгер следит за собой. — В маленьких и хитрых глазках Мюллера промелькнула лукавая усмешка. — И он знает, что я тоже слежу за ним.
Беседа замерла, но наступившее молчание не было напряжённым или тягостным. Некоторое время оба были погружены в свои мысли. Мэр наклонился взять графин со стола, наполнил свою рюмку и снова ушёл в размышления.
— Это неприятное ощущение — чувство, что кто-то старается причинить тебе зло, — заметил Феликс.
Христоф Мюллер пожал плечами:
— Вы привыкнете к этому. Это цена, которую надо платить за нахождение наверху.
— Но ведь Крюгер не захочет дирижировать Гевандхаузским оркестром.
— Нет, но вы выше его. — Он остановил протестующий жест Феликса. — Это не комплимент, я просто объясняю вам, как мыслит Крюгер. Вы выше его во всех отношениях — знаменитый музыкант, а теперь первый гражданин королевства Саксонии — и не христианин, как он говорит. Это возмущает его. Говорю вам, этот человек ненормален.
Его широкая грудь поднялась и опустилась в долгом шумном вздохе.
— В этом беда провинциальных городов — здесь нечем заняться. Мозги застаиваются и начинают разлагаться. Возьмите, например, дело с Ольгой. В Берлине на это никто не обратил бы внимания, но здесь люди говорят о нём, потому что им больше нечего делать. Ну да, у меня есть любовница, и я хожу к ней раз или два в неделю. Я держу её здесь, так как это удобнее, чем ездить в Дрезден и иметь там связь с какой-нибудь шлюхой, как делают все члены городского совета и попечители. Это не значит, что я не люблю жену. Эльза — чудесная женщина, прекрасная мать, и я ей предан. Но её не назовёшь красавицей, правда? А во фланелевой ночной сорочке и ночном чепце, должен вам сказать, она ещё менее соблазнительна.
Последние слова потонули в хихикающем кашле. Феликс, представивший себе супругу мэра с двойным подбородком, во фланелевой ночной сорочке и чепце, вынужден был ущипнуть себя, чтобы не рассмеяться.
— И поэтому у меня есть красивая девушка. Она тихая, благоразумная, добрая и не доставляет мне никакого беспокойства. — И в порыве откровенности он спросил: — Знаете, как мы познакомились?
— Я слышал, где-то за городом. Я не обратил внимания.
— Я был в Висбадене на водах, а она пела в одной из третьесортных театральных компаний, которые гастролируют по курортам и всегда находятся на грани банкротства. Этот коллектив как раз должен был вот-вот распасться, и она с радостью ухватилась за возможность иметь свой дом и трёхразовое питание. Так это началось. Она приехала сюда с подругой из этой же компании. Не знаю, что стало с той, но Ольга живёт с тех пор тут. Она никому не причиняет вреда, и я собираюсь держать её здесь, что бы ни говорили за моей спиной.
Его слова как бы закрыли эту тему, и оба некоторое время молчали. Феликс поднял свою рюмку. Христоф Мюллер зажёг тонкую и дурно пахнущую коричневую сигару.
— Как дела в консерватории? — спросил он, следя полузакрытыми глазами за клубящимся дымком. — Вы нашли замену Шуману[88]?
— Ещё нет. Мошелес и я поделили его класс, так что студенты не пострадают, но я буду рад, когда школа в будущем месяце закроется на лето.
— Странно, что он сбежал в Россию в середине семестра.
— У его жены были контракты на концерты там, и он считал, что должен её сопровождать. По-моему, он прав, как вы думаете?
— Может быть и так, — неопределённо ответил мэр. — Бедняга столько перенёс, пока не женился на ней, что, наверное, не может выпускать её из виду.
— Они созданы друг для друга. Оба прекрасные музыканты. Роберт, на мой взгляд, один из величайших живущих сейчас композиторов, хотя его работы не снискали того признания, которое заслуживают. Что касается Клары, я часто играл с ней на фортепьяно и считаю её такой же великой пианисткой, как Ференца Листа.
— Старый Вик, её отец, должно быть, тоже так думал, — заметил Мюллер, поднося рюмку ко рту, — так как ни за что не хотел отпускать её от себя и позволить ей выйти замуж за этого молчаливого и мечтательного Шумана. К тому же бедного.
— Роберт не бедный.
Христоф Мюллер сделал снисходительный жест:
