– Ромаха, бери рюмаху. Надевай шинель и вперед! – распорядился Шмер. – Едем в вертеп. Я открою тебе прелести злачных заведений в здешних местах. Вернее, нам откроют. Думаю, ты уже взрослый мальчик, созрел.
– Вертеп?
– Подпольный публичный дом.
– А что, у нас в стране есть такие заведения? Это запрещено законом.
– У нас в стране нет, а в Педжене есть.
– Что, и нам можно будет пользоваться услугами девочек?
– Держи карман шире! Только наблюдать. У тебя есть стольник на мелкие расходы? Или хоть полтинник? За бесплатно только комсомолки в райкоме отрываются. Тут бизнес, коммерческая любовь. Нам можно пить, есть, смотреть стриптиз, но руками или другими частями тела не трогать.
Мозги Никиты лихорадочно заработали в определенном направлении, воображение нарисовало соблазнительные картины. Теперь он лишь опасался, что Мишка пошутил и вместо таинственного «вертепа» с обнажёнными манящими красотками он окажется в обычной прокуренной пивной.
– А ничего, что мы в военной форме? Может, переоденемся?
– Главное, самим быть в форме и боеготовыми. В морге тебя переоденут, – хохотнул Шмер. – Я же тебе сказал, идём отдыхать, но не развлекаться. Считай, что ты сидишь на партсобрании. Хочешь осуществить свои мечты, беги ищи двести рублей.
– Почему двести? Ты сказал одна девка сто рублей стоит.
– А для меня? Я что, буду наблюдателем? Нет, я заслужил, чтоб ты и меня побаловал.
– С ума сошёл? За ночь вышвырнуть получку? И на что?
– На то самое! – усмехнулся Шмер. – Получишь всё, как в сказках Шехерезады. Будет всё: и шахини, и хери, и зады…
В канцелярию вошел Ахмедка.
– Ахмедка, займи сто рублей, – попросил Ромашкин.
– Двести. Займи лейтенанту двести, – перебил скороговоркой Шмер. – Лучше триста!
– Сто. Сто мне и сто ему.
– Не дам ни рубля никому, алкоголики. Прогуляете, пропьете, а мне потом ходи за вами к кассе контролировать, получили получку или нет. Я рубль к рублю каждый месяц должен отсылать. Отец следит за накоплением калыма.
– У-у, б-байский сынок! Попроси меня когда-нибудь помочь, пошлю подальше! – Шмер повлёк Никиту из канцелярии на выход, по пути инструктируя: – Веди себя тихо, меньше болтай, а то вляпаемся! Ты в городе человек новый, не умничай перед тем, кого не знаешь, и не задирайся.
Ромашкин проснулся. Голова гудела, как колокол после перезвона. Сегодня воскресный день, выходной. Но это у всех, а Никите предстояло идти в роту. Воскресенье для него – рабочий день недели.
В дверной проем просунулась голова солдатика:
– Товарищ лейтенант, начальник штаба строит батальон. Вас срочно вызывает.
– О, чёрт! Ступай, сейчас я приду.
Мелькали какие-то обрывки смутных кошмарных видений. Непонятно, что такое приснилось ночью, какой-то бред. Вчера что было? Пили?
Едва он пошевелился, как острая боль пронзила тело.
– О-о-о!
– Солдат, стой! Никуда не уходи, жди за дверью, – подал голос Шмер откуда-то из угла. Мишка лежал в одежде и сапогах на матрасе, брошенном на полу и жадно курил.
Ромашкин огляделся, удивляясь с каждой минутой всё более. Почему это он оказался в общаге? Чья это комната? Что было вчера? Часть вопросов он непроизвольно задал вслух. На соседних койках зашевелились Лебедь-Белый и Колчаков.
– Ну ты, лейтеха, даёшь! – воскликнул Белый. Вскочил и принялся разминаться, выполняя всевозможные физические упражнения. В воздухе мелькали кулаки, пятки, локти.
Бр-р-р! Никита затряс головой. От этой пляски рук и ног его слегка замутило.
Вадик Колчаков взъерошил вихор Ромашкина и участливо спросил:
– Что, ни черта не помнишь?
– Нет.
– А какой ты был вчера герой! Грозился истребить под корень местные племена, устроить варфоломеевскую ночь иноверцам, порубать «чурок» на дрова. Требовал танк или хотя бы саблю и коня. Поминал добрым словом конницу Буденного и почему-то Александра Македонского.
Бессвязные воспоминания о событиях вчерашнего дня по-прежнему кружились хороводом в голове Никиты, но никак не выстраивались в стройную и последовательную цепь. Что сон? Что явь? Что бред? Что реальность?
– Кажите, шо вчора було! – заговорил он почему-то на украинской мове.
– Ты ж не хохол, не балакай. Или забыл свою национальность? Что было? Гуляли вчерась, братец! Буйно гуляли-с, – ответил Лебедь-Белый и, закончив разминку, побежал в умывальную комнату, гулко топая по длинному коридору.
– Солдат, ступай в казарму, – простонал Никита. – Передай сержантам, чтобы строили роту. Сейчас приду.
– Какое ступай, – усмехнулся Шмер. – Бери, братец, шинель лейтенанта и неси чистить. Как раз подсохла, и грязь хорошо облетит. Вон она, в углу за дверью стоит, к стенке привалившись.
Никита посмотрел и увидел. Действительно, шинелка торчком, облепленная от погон до полы сухой серой коркой.
– Это где я так упал? Хорошая грязь, качественная.
– Н-да! Не упал, друг мой, тебя уронили и валяли по земле. Скажи спасибо, что не убили. Ашот спас от верной гибели. Ребра болят? Челюсть цела?
– Челюсть? Кажется, цела… – Никита ощупал лицо, и тотчас заныла бровь. – Лоб болит!
