Сердце бешено колотилось, он не понимал, что происходит. Прошло довольно много времени, прежде чем показалась голова кушана.
– Тут такое… – голос прозвучал глухо.
– Ты чего не отвечал?
– Прости… не мог, ты сам поймешь.
Сбросив конец аркана, Куджула втянул друга наверх. Оба сидели на полу, не веря своим глазам. В свете лампы вокруг разливалось мерцание, будто ночное небо опустилось в тесный зал, накрыв его ковром из звезд. Груды золотых и серебряных слитков, холмики самоцветов в истлевших мешках, связки ожерелий, кольца…
Клад искрится, переливается всеми цветами радуги. Вытягивают узкие горловины золотые и серебряные сосуды, отсвечивают боками изящные чаши.
Священная утварь Храма!
Иешуа плакал, глядя на сокровища, и мысленно обращался к покровителям со словами благодарности. Сколько крови было пролито захватчиками ради обладания реликвиями иврим! Сколько единоверцев отдали жизни, чтобы собрать, защитить и сохранить их! Теперь – вот они, лежат перед простым иври, которому судьба позволила впервые за века прикоснуться к святыням.
Иешуа в забытьи бросался от предмета к предмету, трепетно гладя их руками, целуя. Казалось, он обезумел от счастья: с губ срывались нежности, словно он разговаривает с любимой. Вот он обнял золотой семисвечник, подаренный Храму Птолемеем Филадельфом. Ахнув, протянул руки к золотым копьям и щитам Давида. Потом метнулся к одной из пяти менор, отлитых из золота по приказу финикийского правителя Хирама.
А это что? Иешуа развязал кожаный мешок, чтобы достать из него изумительной красоты шумерскую мантию, украшенную самоцветами, искрящуюся золотом. Обомлев, он смотрел на древний трофей Ахана, сына Хармия, который тот утаил от соплеменников после разрушения Иерихо, чем навлек на себя гнев Всевышнего. Прошло больше тысячи лет, а она как новая…
Наконец он в изнеможении опустился на пол. У него не осталось сил, но он успокоился.
Куджула смотрел вокруг себя расширенными от восторга глазами. Таких сокровищ он еще не видел. Герай считался богатым царем благодаря копям Бадахшана, Шугнана и Вахана. В халчаянской резиденции отца имелась и золотая утварь, и серебряная посуда, и дорогие украшения.
Но чтобы лежать вот так, грудами!
– Где мы? – спросил пришедший в себя Иешуа.
– В бадгире – ветроуловителе. Его построили для вентиляции храма. Свежий воздух проходит вниз по каналам башни, затем через шахту попадает в ганат, а оттуда в храм. Твои предки построили подземное хранилище, которое благодаря циркуляции воздуха в башне остается сухим и прохладным в любое время года, чтобы тайно перевезти сюда реликвии.
– Как мы отсюда выберемся? – в голосе Иешуа прозвучало отчаяние.
– Так же, как выбирались те, кто принес сюда все это, – спокойно ответил Куджула.
Он начал пристально всматриваться в потолок. Когда глаза различили в темноте смутные очертания воздуховода, привязал аркан к топору и с силой выбросил его вверх. Топор глухо стукнулся о стенку, но тут же свалился под ноги. Куджула едва успел отскочить в сторону.
Он бросал его раз за разом. В конце концов, веревка натянулась. Кушан цепко ухватился за нее и вскоре исчез в шахте.
Когда сверху прозвучало: «Давай!» – Иешуа полез вслед за другом.
Несколько шагов по коридору. Вот и стена башни. Забравшись с помощью Куджулы на плоскую крышу, он огляделся. Вокруг – бескрайний простор. Тонкий серпик сияет среди рассыпанной по темно-лиловому небу звездной пудры. С запада, из-за зубцов гор, пробивается закатное сияние. Теплый ветер обдувает лицо.
Иешуа расправил плечи и глубоко вздохнул, ощущая удивительное спокойствие и безмятежность. Прислушиваясь к нежным звукам кифары в душе…
На расстоянии стадия от бадгира высилась темная громада храма. Иешуа помахал факелом. Сразу же заметил ответный сигнал. Вскоре несколько капишских иудеев вскарабкались по веревкам на башню. Внизу остались лишь возницы, которые должны были охранять телеги и предупредить товарищей об опасности в случае нападения.
– Они там… – дрожащим от волнения голосом сказал Иешуа.
Раздались возгласы удивления и восторга. Вниз полетели веревки, люди молниеносно спустились в схрон. Закипела работа, продолжавшаяся всю ночь…
Под утро Иешуа вернулся в пустую комнату, чтобы обойти ее в последний раз.
Вот! Пастушеская палка одиноко лежала у стены, на которой была начертана звезда Давида. В спешке, ослепленные блеском золота, капишские иудеи не обратили внимания на простой кусок дерева.
Внезапно в его душе торжественно запели трубы, победным звоном отозвались кифары. Бережно подняв посох пророка, он поцеловал его.
Прошептал:
– Матэ[187] Моше.
Иешуа стоял, не в силах выпустить реликвию из рук. Он представил себе ее чудовищную магическую силу, которая может сделать непобедимым любой народ. Но вместе с тем он ясно осознавал, что она может принести людям неисчислимые страдания и беды, если попадет в руки человека с черной душой.
Грустно улыбнувшись, он положил посох на место, окинул прощальным взглядом опустевший схрон и схватился руками за веревку…
