– Зря пришли, – заключил он. – Мы дорожим тем, что у нас есть. Нас и так мало, а будет еще меньше, если начнем впутываться во всякие сомнительные дела… Проводи их, – обратился Маркус к приведшему друзей стражнику, а сам поднялся с места, тяжело опершись на костяшки пальцев.
Префект давал понять, что разговор окончен.
Гиацинтии завершались.
Позади остался скорбный день, который эллины Капишы провели на кладбище за городской стеной. Сначала по улицам города прошла траурная процессия. Женщины облачились в черные одежды, а мужчины повязали черные нарукавные повязки. Плакальщицы оглашали воздух стенаниями, скорбя о гибели Гиацинта, любимца Аполлона. Актеры разыграли на агоре сюжет о том, как Гермес сопровождает Гиацинта к Стиксу, чтобы передать его Харону.
Под конец праздничного дня рядом с кладбищем разожгли огромный поминальный костер. Среди величественных гробниц, кумирен богов, а также украшенных простыми надгробиями бедняцких могил родственники и друзья почивших отдавали дань их памяти обильными возлияниями.
Второй и третий день посвятили восхвалению Аполлона Карнея.
Капиша гудела от торжественного многолюдного шествия. На агоре состоялось состязание певцов, потом турнир кифаристов, за которым последовало выступление хоров.
Женщины расхаживали в венках, сплетенных из роз, мирта, сельдерея и плюща, цветастых шелковых вуалях. Юноши из богатых семей гарцевали на украшенных дорогой сбруей конях. Девушки разъезжали в пышно убранных колясках и даже боевых колесницах.
Двери храмов были открыты с самого утра, так что все желающие могли принести жертву любому олимпийцу. Ведь греческая мифология так или иначе связывала Аполлона с другими небожителями: он был сыном Зевса, братом Артемиды и Гермеса, другом Геракла, соперником Ареса…
Официальная часть завершилась обедом для магистратов в доме стратега. Остаток вечера горожане посвятили тройному возлиянию на домашнем ужине: богам, героям, Зевсу Охранителю…
Куджула и Иешуа стояли перед храмом Анахиты-Артемиды, наблюдая, как по ступеням взад-вперед снуют бехдины. Коринфская колоннада древнего диптера посерела от времени. На фризе и стенах белели пятна свежей штукатурки – там, где разрушившийся за столетия камень залатали глиной. Над похожим на рощу мощных эвкалиптов птероном[184] нависала красная черепица крыши.
– Пошли, пока его не закрыли, – сказал кушан, поудобнее перехватывая хурджун с подношениями для поминальной церемонии.
Свободной рукой он подхватил связку поленьев белого тополя для розжига священного огня. Иешуа нес мешок, в котором лежали реликвии вместе с амуницией: арканом Октара, масляной лампой и топором.
Вскоре паломники окунулись в праздничную сутолоку. Торжественный обряд приношения даров Анахите уже закончился. Пробившись сквозь толпу, они остановились возле курильницы. Эрбады расхаживали по храму, собирая пожертвования, а мобады читали проповеди прихожанам.
Иешуа схватил за рукав служителя, который тащил тяжелую урну с монетами.
– Нам бы освятить жертвенное мясо и совершить ритуальное приношение огню, – торопливо сказал он по-бактрийски. – Сегодня третья ночь после смерти дорогого родственника. Мы беспокоимся о том, чтобы его урван[185] благополучно сошел в царство Йимы.
– Что у вас? – спросил тот, не опуская ношу.
– Птицы и дрова, – иудей ткнул пальцем в хурджун.
Куджула сразу же вытащил одну из обезглавленных и ощипанных дроф, а ногой пододвинул связку поленьев.
– Идите вон туда, к кладовой, – эрбад кивнул в сторону опистодома. – Там примут дары и запишут имя умершего. Сейчас все заняты, сами видите, какой сегодня наплыв мирян…
Отвернувшись, пошел дальше.
Иешуа на мгновение задержался, рассматривая бронзовую статую Анахиты. Матерь знания и дочь могучего Ахурамазды возвышалась над ним, сжимая ладонями передние лапы карабкающихся по ее бедрам львов. «Незапятнанную» украшала покрытая самоцветами и золотыми бляшками шелковая мантия, на шее блестело ожерелье, а на голове искрилась диадема.
Обогнув утопающий в цветах пьедестал, лазутчики увидели приоткрытую дверь кладовой. Осторожно зашли внутрь, огляделись – никого.
– Давай сюда, – шепнул Куджула.
Друзья скользнули за наваленные у стены вязанки хвороста, бросив дары на полу…
После того, как последние посетители покинули храм, привратник запер дверь. Засунув ключ за пояс, он торопливо направился к флигелю, чтобы, наконец, насладиться кувшином ячменного пива под копченого жереха.
Вскоре к храму, кутаясь в гиматий, подошел невысокий лысый мужчина. К нему тотчас подскочил нищий в лохмотьях.
– Где они? – спросил Агенор вполголоса.
– Зашли, но не вышли.
– Ясно… останешься у входа, если что – свистнешь.
Стратег вынул связку ключей и отпер дверь. Скользнув внутрь здания, закрыл ее за собой. На жертвенном алтаре еще тлели угли, оставшиеся после сожжения даров, тускло освещая целлу. Эллин притаился за курильницей, напряженно вслушиваясь в безмолвие святилища…
