После этого рефаим протянул деревянную колотушку. – Вот, возьми… Прокаженного никто не тронет. Но тебе нельзя приближаться к людям, будешь идти в одиночестве, иначе убьют. Увидев любого человека, ты должен кричать и бить в колотушку. И не забудь вовремя убраться с тропы. Можешь просто мычать – решат, что у тебя прогнило горло…
Утром следующего дня Тахмурес отправился к ущелью Хинджан. Он был одет в старый халат Улдина, а его голову полностью закрывал белый чадар – лишь глаза поблескивали сквозь узкую прорезь.
Кушан сидел на спине яка, покачиваясь в такт мерной поступи и сжимая в руке колотушку прокаженного. Проводив его до ущелья, рефаим остановился. Неподвижная рослая фигура старика виднелась до тех пор, пока распадок не скрылся за поворотом.
Иешуа сидел рядом с Гермеем у постели Деимаха, внимательно слушая хозяина дома. Золотую пластину на темени стратега окружал розовый ореол заживающих шрамов. Деимах говорил, преимущественно обращаясь к сыну, потому что тема, которую они обсуждали, была знакома только им обоим.
– До охотничьего домика день пути. Ассакены не знают о его существовании, иначе давно бы разграбили припасы. Бактрийцы в горах Альбурз не охотятся, там дичи нет. Они берут левее, в ущелье Карамкуль, а оттуда через перевалы Шеркоталь и Каджкоталь спускаются к родникам у горы Ходжасари. Там зимой пасутся олени, осоку под снегом ищут… Так что в хижине безопасно. Я заезжал туда с магистратами. Ну, ты помнишь, я в Посейдоне[163], сразу после Сельских дионисий, уехал на несколько дней на охоту. Еще до ранения…
– Отец, а что вы там делали, если дичи нет? – подозрительно спросил Гермей.
Деимах замялся, пожевал губами. В его глазах зажглись хитрые огоньки.
– Видишь ли, сынок… Ты уже взрослый, я могу говорить с тобой открыто… Надеюсь, Иешуа меня не осудит, – сказал стратег, бросив быстрый взгляд на иудея, а затем продолжил. – Мы с твоей мамой женаты много лет, я ее люблю, уважаю и все такое, но… Компания друзей, хорошее хиосское вино, юные флейтистки – что может быть лучше для мужчины, который хочет побороть хандру и вспомнить молодость? Бассарей подтвердит мои слова, тем более что он был с нами. Хе, хе, хе!
Македонянин тихо засмеялся, вспомнив зимний симпосий, потом добавил:
– Ты же понимаешь: я не могу зависнуть в диктерионе на несколько дней, не вызвав возмущение Кандис.
Молодые люди смущенно переглянулись.
Деимах закончил:
– Так вот. Припасов там достаточно – вино, вяленое мясо, сушеные фрукты… И дрова есть. А воду можно брать из ручья. Иешуа там никто не найдет, пусть посидит в укромном месте дней десять. Вернется домой, когда бехдины успокоятся. Утром и выходите…
Стратег углубился в подробное описание маршрута. Иешуа в этот вечер остался ночевать у Деимаха. Кандис сама постелила ему в гостевой комнате. После того, как иудей помог Бассарею провести операцию, матрона прониклась к нему безграничным доверием. Словно и не было ультиматума, который она выставила мужу.
На рассвете оба ойкета засунули за пояс топоры и залезли на ослов. Еще один осел тащил амфору с вином, а также мешки со свежими овощами и пшеничным хлебом.
Иешуа с Гермеем сели на мулов, после чего отряд двинулся к Балху. Пройдя сквозь ворота рабада, он пересек заросшую ивами и кустами персидской крушины пойменную низменность, затем по каменным мостам перебрался через несколько проток и оказался на полого поднимающемся в сторону хребта плато.
Продолжая двигаться вдоль реки, отряд вышел к небольшой деревушке, оттуда взял резко вверх через дикий фисташник. В воздухе разносился аромат камедистой смолы. Лазоревые сизоворонки с коричневой грудкой и пестрые гималайские сойки оглашали рощу резкими вскриками. В высокой траве индийские скворцы гонялись за кузнечиками. Недовольно захрюкал кабан.
Пройдя около фарсаха, отряд прибыл на место.
Охотничья хижина представляла собой сложенный из камня просторный дом под соломенной крышей. Спешившись, Иешуа огляделся. Над головой высится хребет Альбурз, вдоль плоской вершины тянется изрезанный трещинами обрыв. От хребта вниз отходят голые морщинистые гривы.
Да уж, какая тут охота: склоны завалены камнями, а за редкими деревцами дикой вишни не то что засаду на зверя не устроить, даже самому не спрятаться от кабана или волков. Кто и зачем построил тут убежище, оставалось только догадываться.
Рабы разгрузили ослов, отнесли пожитки в хижину, после чего вместе с Гермеем отправились в обратный путь.
Иешуа принялся обживаться: выбрал из груды соломенных тюфяков один помягче, натаскал воды из ручья и заложил в очаг тамарисковые сучья на вечер. Залил масло в светильник из стоявшего в углу керамического аскоса с дугообразной ручкой, улыбнувшись рисунку: один обнаженный атлет готовится очистить тело стригилем[164], другой, тоже обнаженный, держит длинный лук и арибалл с благовониями.
Усмехнулся: «Эти эллины везде готовы выставлять напоказ свое тело, даже на посуде».
Припасы он опустил в погреб с узким лазом, накрыв большим куском известняка, чтобы их не растащили барсуки или тарбаганы[165].
