Тахмурес подумал о Мадии, представил себе его мучительную смерть, и на его скулах заиграли желваки. Во время первой встречи в кишлаке староста показался ему подозрительным – не то ушлым, не то скрытным.
Но горы все расставили на свои места.
Оказалось, что в груди оракзая билось сердце настоящего воина. Вспомнив побег от мандаров, кушан почувствовал уколы совести. А что он мог сделать – обессилевший и безоружный? Он ведь тогда и сам попрощался с жизнью. Сейчас валялся бы обглоданной волками падалью, а грифы клевали его вмерзшие в лед кости. Если бы не призрак анакима…
Померещилось? Так он и в ущелье Сурхаба был. Разве может один и тот же морок повторяться? Кушан усилием воли отогнал мрачные мысли, затем запахнул поплотнее халат и заснул…
Утром он продолжил путь.
Ущелье сузилось, щебневые завалы стали выше, массивнее, огромными веерами выступая в долину. Вскоре начался крутой подъем. Тахмурес посмотрел вверх: дорога плавно огибала скалу петлей, затем тянулась в обратном направлении до следующего поворота. После нескольких витков по склону она терялась где-то в вышине, скрытая бледной моросью. У него захватило дух – неужели придется взбираться на самый гребень?
Як спокойно и уверенно карабкался по круче, словно ему было все равно, где идти.
Почти у вершины тропа снова сузилась – до трех локтей. Местами ее укрепляли овринги, над головой изредка торчали высушенные солнцем жерди, чтобы за них можно было ухватиться рукой.
Скатившийся с хребта влажный плотный туман накрыл ущелье серой пеленой. В горах стоял гнетущий гул.
Спешившись, кушан повел яка за чумбур. Гигант медленно, словно нехотя, передвигал ноги, прижимаясь боком к скале, царапая рогом камни. Тахмурес старался не смотреть вниз. Далеко под ним шумел Хинджан, зеленели дубовые рощи, а здесь, наверху, на него лишь безразлично смотрели скалы да окутывала сырая изморозь.
Внезапно из тумана вынырнул караван. Фарсиваны в темно-серых шерстяных паколях[169] и длинных стеганых халатах осторожно брели по тропе. Каждый вел за собой осла с набитыми добром хурджунами.
Кушан сорвал чадар, чтобы открыть лицо, колотушку засунул за пазуху. Еще не хватало, чтобы первые встречные спихнули его в пропасть, приняв за прокаженного.
Бактрийцы поприветствовали Тахмуреса, после чего принялись оживленно обсуждать, как разминуться с загородившим проход яком. Первый крестьянин развьючил осла, передал хурджуны кушану, который перетащил их назад, протискиваясь между скалой и яком. Остальной груз фарсиваны передавали друг другу по цепочке. Кушан выполнял роль последнего звена.
Чтобы провести порожних ослов по краю тропы, сперва накинули им на головы пустые мешки. Животные шли по самой кромке обрыва, а камни осыпались из-под копыт в бездну – один неверный шаг, и осел полетит вниз, утащив за собой погонщика. Но обошлось.
Эта встреча Тахмуресу не понравилась, потому что крестьяне слишком откровенно его разглядывали. Ну, да, конечно, бактрийцы не носят рыжих чубов, к тому же на нем халат с чужого плеча – рукава подвернуты и полы до земли. Вроде бы ничего особенного не произошло, однако неприятный осадок остался, ведь в горах слухи расходятся быстро. Кушан морщился от боли в боку – Улдин не зря предостерегал его от переноски тяжестей.
Вот и перевал.
Перед Тахмуресом открылась лощина, заваленная щебнем и осколками камней, среди которых пробивалась редкая трава. Тут и там лежали подтаявшие кучи снега, а в глубоких трещинах поблескивал лед. Гребни хребтов были совсем близко; с вершин сползали извилистые ледяные языки, их белизна до боли резала глаза. За перевалом открывался вид на поперечный заснеженный кряж Хафттанор, к которому устало привалились облака, словно им не хватает сил, чтобы перебраться через гребень.
Вверх тянулись голые безжизненные склоны – на такой высоте уже ничего не росло. Лишь на дне провалов, где текли грязные ручьи, зеленели редкие шапки джузгуна и кустики полыни. На одном из гребней кушан заметил архаров.
Светло-коричневые красавцы с белыми пятнами на груди и брюхе настороженно смотрели на него сверху. Рога закручивались за спину перевернутой буквой «омега». Через мгновение животные бросились прочь, пропали за скалами.
Здесь он и заночевал, спрятавшись от ветра за большой обломок скалы, покрытый зернистым инеем. Когда солнце село, стало очень холодно. Ночь переливалась звездами, словно кто-то разворошил в горах огромный костер, так что сноп искр взметнулся до небес. Тишину изредка нарушал грохот оползней.
Тахмурес разжег огонь, чтобы согреться травяным отваром. Языки пламени метались от порывов ветра: то стелились по земле, то разгорались с новой силой. Як мирно пасся неподалеку, шумно выдувая воздух через ноздри, ему был не страшен никакой холод.
Кушан никак не мог устроиться у костра: если протягивал к нему ноги, то мерзли лопатки и плечи, а когда поворачивался спиной, ветер задувал под халат, пробирая до костей. Он сменил положение в очередной раз – и оторопел! В нескольких локтях на камне сидел призрак. Анаким пристально смотрел на него бесцветными водянистыми глазами.
