Лэйк ждала этого вопроса и с тяжелым вздохом подняла взгляд на Саиру. Черная бровь Дочери Воды изогнулась, она вздернула подбородок, раздраженно глядя на Лэйк, и от нее пахло гневом и ревностью.
— Когда ты наконец поверишь в то, что никто кроме тебя мне не нужен, Саира? — устало вздохнула она. — Когда поймешь, что только тебя единственную я любила, люблю и всегда буду любить?
— Когда ты научишься четко и ясно формулировать свои мысли, Лэйк дель Каэрос, и доносить их до меня в максимально сжатом виде. А не глубокомысленно хмурить брови, нюхать воздух и отмалчиваться. Женщины, знаешь ли, не считают признаком большой любви тот факт, что рядом кто-то громко возит носом и сопит. Обычно, это считается признаком болезни. — Саира хмуро зыркнула на нее и вновь вернулась к еде, но напряжение из ее позы исчезло, а в запахе ревности стало меньше, и ее место заняло удовлетворение.
Лэйк в очередной раз уже подумала, что никогда, наверное, ей не понять женщин. А потом со вздохом отодвинула от себя миску с остывшей кашей. Так рано с утра кусок в глотку совсем не лез.
— Я начну собираться, горлинка. У нас сегодня еще очень много дел.
Она поднялась из-за стола и отнесла свою недоеденную кашу на маленькую кухню, где в полутьме малиново светилась лишь чаша с огнем Роксаны. Из соседней комнаты ей послышалось какое-то неразборчивое ворчание, а потом Саира погромче произнесла:
— Поддень свитер, который я тебе связала. Если ты застудишься и начнешь кашлять, клянусь, отправлю тебя вместе с твоими соплями к белобрысой. Пусть она сама тебя лечит, а я и пальцем не шевельну.
Лэйк улыбнулась себе под нос. Саира всегда оставалась Саирой, что бы ни происходило вокруг. Наверное, именно поэтому я и люблю ее больше, чем весь этот мир.
С самого раннего утра в становище Сол начались гуляния. Посреди Плаца, неподалеку от большой гранитной скалы, с которой обычно царица объявляла клану свою волю, развели громадный костер из заготовленных загодя сосновых поленьев, поленница которых высилась у стены Ристалища. На рассвете дня равноденствия к костру вышли музыканты, принявшись наигрывать буквально напитанную солнцем мелодию, полную радости, света и новой жизни. Лиара заслушивалась, прикрыв глаза и тихонько улыбаясь себе под нос. Музыка анай так сильно отличалась от всего, к чему она привыкла. Странная рваная мелодия напоминала то первую весеннюю капель, то шум ветра в кронах тянущихся к небу сосен, то тихий шорох, с которым сползает с крыш подтопленный первым солнцем снег. И устоять на одном месте под эту музыку было просто невозможно.
Первыми к костру вышли Жрицы. Глаза их были затуманены наркотиком, который здесь называли иллиум, а прозрачные одежды едва скрывали обнаженные тела и то только потому, что воздух был еще по-зимнему холодным. И пусть их ноги утопали в глубоком снегу, пусть небо затягивали тяжелые дождевые тучи, пусть с востока задувал пронзительный сырой ветер, а все равно в воздухе уже чувствовалась весна, и Жрицы танцевали ей, танцевали Огненной, раскинув руки и кружась в отблесках яростного рыжего пламени.
Это было так красиво, что Лиара не могла оторвать глаз, и так откровенно, что она то и дело вспыхивала, словно маков цвет. Тела женщин извивались в причудливом танце, двигались то медленно и вязко, буквально гипнотизируя, то резко и отрывисто, отчего дыхание застревало в глотке. Никогда раньше она еще не видела таких танцев. В мелонских гостиницах и на постоялых дворах тоже танцевали, как танцевали и на деревенских площадях во время больших праздников. Но там люди больше дурачились, подпрыгивая, взмахивая руками и ногами или пускаясь по кругу, разбившись на пары. И танец был их способом развлечь себя и дать выход радости от празднования. Эти же Жрицы танцевали так, будто соблазняли само пламя костра, танцевали ради него одного, так призывно подступая к нему, будто оно было живым существом, которого они горячо желали. Лиаре вспомнились темные глаза Рады и ее припухшие от поцелуев губы, и она вновь покраснела, на этот раз, уже не из-за Жриц.
