— Какой он? — Лиара смотрела на него, пытаясь чувствовать его, а не слышать, чувствовать всем своим существом. Ей казалось, что так общаться с ним гораздо правильнее. По крайней мере, когда по ночам он становился почти самим собой с лицом вечно меняющимся и глазами старее времени.
— Он всегда разный, — заговорил Редлог, и Лиара прикрыла глаза, вслушиваясь в его речь своим сердцем. — Золото растекается по его панцирю, бурлит под его кожей, золото струится из его открытого глаза. Он огромен, будто весь мир, и порой кажется, что он обхватывает его кольцом, сжав зубами кончик собственного конца, а иногда — что это не он, а Золотая Цепь в его лапах держит на себе мироздание. Он дышит, и от его дыхания рождаются ветра, несутся над миром к самому солнцу, и еще выше, дальше. И где-то там, у самых Солнечных Врат, он же ждет тебя с глазами из золота и ликом змеи, с кожей серой, будто пергамент, в комнате с семью окнами возле эфирного зеркала миров.
— Он же? — тихо переспросила Лиара, которую заполняли образы, наслаиваясь друг на друга, меняясь, сливаясь. — Как он может быть сразу же в двух местах?
— А как ты можешь быть сразу же в двух местах, Дочь Звезд? Как могу быть я? — до нее донесся тихий теплый смех Редлога. — У всех у нас тысячи тел и только одна память, что связывает их золотой нитью насквозь в одно. Разница лишь в том, помнишь ли ты или нет.
Лиара не понимала, о чем он говорит, в ее голове не было ни единой мысли, которая бы откликнулась на слова Редлога. Но своим сердцем она чувствовала что-то за его словами, что-то очень важное с тысячью смыслов и тысячью ответов, которые в итоге, стремительно возносясь вверх сквозь все слои мироздания, сливались в один единственный смысл и единственный ответ.
— Ты забыл, кто ты? — спросила она его.
— Я не помню всего, кем я был, — в тон ей отозвался Редлог. — Я помню лишь обрывки, рисунки, фрагменты… — Голос его стал еще глуше, он почти что вибрировал в черепе Лиары, пронзая ее насквозь странной интенсивной силой. — Я помню сады под небом, кроме которого ничего и нет. Цветущие вишни наполняют воздух благоуханием, усыпают землю водопадом из розовых лепестков. Я помню крохотные пруды с темной стоячей водой, на дне которых тонут звезды, а на поверхности цветут белые лотосы, раскидывая лепестки во все стороны. Я помню, как поют соловьи. И еще кто-то был, кто-то очень важный… — голос его надтреснуто сломался.
Лиара открыла глаза и взглянула на Редлога. Лицо его смялось болью, он тер пальцами лоб, словно мучительно пытался вспомнить и никак не мог. Наконец он печально усмехнулся и взглянул на нее своими темными глазами, в которых танцевали языки огня.
— Видишь, Дочь Звезд? Моя память, что дырявый мешок, и мое прошлое сокрыто от меня за завесой, сквозь которую я все никак не могу пройти. У меня нет ничего, даже крохотной ниточки, по которой я смог бы вернуться в ту память и понять.
— Но ты хотя бы помнишь, зачем ты пришел сюда? — спросила его Лиара, всей собой ощущая скорбь Редлога. Что-то звенело сейчас в нем, плакало осенним дождем по окнам, стонало надломанным деревом под ураганным ветром.
— Даже вечность может когда-то надоесть, — вдруг усмехнулся он. — Что проку в свете, коли он всегда в твоей груди, коли он твоя прерогатива и награда? Что проку в нем, если ты бесконечно купаешься в его лучах и не знаешь ничего иного? Мне стало… любопытно. — Он помолчал, чему-то рассеяно улыбаясь и глядя в пламя, и твердо добавил: — И я не пожалел.
— Ты хотел бы вернуться обратно?
— Возможно, — он склонил голову на бок, рассматривая огонь. — Но, знаешь, Дочь Звезд, здесь гораздо… полнее. Там я был лишь сгущенной каплей света, здесь я — задыхающаяся, страдающая, черствая скорлупа, разбитая вдребезги и полная невыносимой тоски по свету. И когда его капли проливаются на меня, я ощущаю блаженство куда более сильное, чем когда я был им самим. Наверное, за этим и были рождены в мире Старые и Молодые расы — чтобы подставить ладони и насладиться этим дождем. Но ты знаешь это и не хуже меня.
— Да, — кивнула Лиара, глядя в пляшущие на смолистых сучьях языки огня. В их танце было столько завораживающей силы, столько красоты, столько мощи. Ей казалось сейчас, что пламя в ее груди было точно таким же, как и этот огонь, только во сто крат сильнее.
— Ну а ты, Дочь Звезд? — Редлог взглянул на нее, и лицо его вдруг стало по-детски открытым и любопытным. — Ты помнишь хоть что-нибудь?
— Ничего, — покачала головой Лиара. Она не знала, о чем конкретно он спрашивает, но от его вопроса ей было тепло. — Помню лишь свое детство и то, что было после него.
— Вот как, — протянул мародер, отворачиваясь. — Странно. Мне казалось, что вы с высокой женщиной начали вспоминать.
Некоторое время она молчала, гадая, что же Редлог имел в виду, а затем тихо спросила его:
— Кто такая Великая Мать?
