Голубь неслышной белой тенью промелькнул над обозом и ушел в набор высоты, а три отделившиеся от него фигуры коснулись земли и… пропали из вида. Зато на земле стало происходить что-то невероятное. Часть коней сбивалась с шага и останавливалась, некоторые падали, придавливая собой наездника – почти все лошади вдруг оказались стреноженные прямо на ходу, а руки их всадников крепко привязаны к луке седла. Возницы на телегах тоже опутались верёвками так, что и захочешь, не дёрнешься. Шум, гам, крики о помощи, божба и ругань раздались над полем, но громче всех нёсся чей-то истошный вопль: "Магия! Спасайтесь, братцы, против мага нам никак не выстоять!"
Обоз встал и, судя по всему, надолго. Вовка восхищённо присвистнул и попытался взглядом отыскать охотников, сотворивших это чудо. Он нашел их по быстро удлиняющемуся следу в колосьях, который оставлял размытый вихрь. Постепенно мутное пятно принимало человеческий облик, а скорость его продвижения вглубь поля уменьшалась. Скоро каждый вихрь превратился в устало бредущего человека. Охотники сделали всё как надо – почувствовав прекращение действия заговорённой воды, они не стали геройствовать, а сразу отошли подальше и залегли, чтобы переждать последующее замедление жизненного ритма. Теперь пришла очередь действовать Володе и Лесьяра – четвёртого охотника, оставшегося на крыле голубя.
– Барин, подведи своего крылана к невольникам, я их от пут освобожу.
Что ж, это была очень дельная мысль: гоняясь за разбегающимися селянами, налётчики потратят немало времени, что отлично вписывалось в первоначальный план. Не говоря уже о том, что кое-кому из жителей удастся воспользоваться выпавшим шансом и спрятаться от погони в высоких колосьях. Вовка послушно повернул голубя к обозу. Лесьяр спрыгнул, но, благополучно приземлившись перед вереницей повозок, входить в ускорение пока не стал. Он спокойно, деловито принялся перерезать узлы, покрикивая на опешивших селян:
– Не стой столбом! Освободили, дык беги, аль вон хватай с телег вилы и стереги татей повязанных!
Но три охотника, даже двигаясь быстрее молнии, не могли обезвредить всех налётчиков. Те, что ехали в самых первых рядах, остались на конях, при оружии и со свободными руками. Двое попытались придти на помощь своим связанным товарищам, однако разрыв огнешара на обочине и голос с неба "Сдавайтесь, а то всех испепелю!" остановили их порыв. Чётко, словно на учениях, семеро всадников развернулись, взяли в "коробочку" восьмого и, прикрывая его своими телами, дали шпоры лошадям. Такого Вовка никак не ожидал – он-то рассчитывал лишь потянуть время, а тут вон как обернулось. Единственная дееспособная на данный момент часть воинства, вместо того чтобы переломить положение в свою пользу, решила просто слинять! Конечно, Володе ничего не стоило перестрелять их в спину, но ему вдруг стало любопытно, что ж это за фигура, которую так берегут? Он дал возможность беглецам удалиться на порядочное расстояние от обоза, а потом метнул ещё один огнешар, прямо под копыта передней лошади.
– Всем стоять! Иначе тот, кого вы так самоотверженно охраняете, превратится в кусок хорошо прожаренного мяса!
И ведь сработало! Воины сверлили кружащуюся над ними птицу хмурыми взглядами, но с места тронуться не решались: как видно, человек в середине группы и вправду был не простым дружинником. А Вовка ковал, не отходя от кассы:
– Вот и правильно! А теперь всем сложить своё оружие кучкой у обочины и медленным шагом возвращаться к обозу!
Пока крылан стервятником кружился над понуро бредущими остатками некогда грозного отряда, Лесьяр успел закончить начатое его товарищами дело. Все захваченные воины сидели на земле надёжно связанными, а вокруг них переминался с ноги на ногу конвой из сельских мужиков. Кто с вилами, кто с трофейными копьями, они не столько стерегли пленных от побега, сколько охраняли их от расправы селянок, которые разъярёнными фуриями рвались поквитаться с обидчиками за все пережитые страхи и унижения.
День минувший меня как в детстве на качелях то к небу вздымал, то в пропасть скидывал.
Вот поутру от сна очнулась, и сперва понять не могла: ночь вчерашняя, она взаправду случилась, иль токмо пригрезилась мне? Ан-нет, нутром чую, что не пригрезилась, наяву всё было. Вспомнила я тут все ласки да нежности, коими та ночка наполнена была, и так мне хорошо стало, так легко на душе, так радостно! Сбылось, свершилось то, о чём я и помыслить ранее не могла – мы, я и он, вместе!!!
Но почему тогда желанный мой меня оставил, а сам в своё Западное имение улетел ни свет ни заря? Даже не попрощался ни словом, ни жестом, будто я для него место пустое. А мож, я ему той ночью не по нраву пришлась, и он не схотел более видеть меня?
