Старик кивнул, чувствуя знакомый ком в горле. Такое случалось часто, особенно когда он надевал парадный костюм. Люди благодарили, уступали место, помогали. Это было приятно, но одновременно вызывало грусть — слишком многих друзей уже не было рядом, чтобы принять эту благодарность.
Автобус довез его до кладбища на окраине города. Старик уверенно прошел по знакомым дорожкам, изредка кивая таким же пожилым людям, пришедшим навестить своих усопших. Кладбище было старым, многим памятникам уже несколько десятилетий. Среди обычных надгробий выделялись воинские захоронения — со звездами, с фотографиями молодых парней в военной форме.
Воронин двигался медленно, но уверенно, точно зная свой маршрут. Он проходил этой дорогой сотни раз, знал каждый поворот, каждое дерево. Весной кладбище выглядело не так мрачно — молодая трава пробивалась между могил, на деревьях распускались почки, воздух был наполнен свежестью.
Первым делом — к товарищам. В этом углу кладбища было несколько могил фронтовиков из его полка. Михаил Петрович подходил к каждой, постоял пару минут, вспоминая.
— Привет, Колька, — сказал он, остановившись у могилы с простым серым памятником. Николай Ефремов, 1917-1969. Медаль "За отвагу", Орден Красной Звезды. — Я пришел, как обещал. Помнишь, как мы с тобой "языка" брали под Кёнигсбергом? Ты тогда сказал: "Петрович, если выживем — будем каждый год встречаться". Вот я и прихожу...
Воронин осторожно отломил веточку сирени от своего букета и положил на могилу. Затем достал из кармана папиросу, аккуратно положил рядом с цветком.
— Твои любимые, "Беломор". Ты всегда говорил, что после войны первым делом накуришься вдоволь. А потом так и не бросил... Оно и сгубило тебя, дурака. Врачи ведь предупреждали.
Он осторожно присел на скамейку возле следующей могилы. Иван Савельев, 1920-1974. Орден Славы III степени.
— А помнишь, Ванька, как ты меня из-под обстрела вытащил в сорок четвертом? Я думал — все, конец, а ты, худой такой, шкет, меня на себе пер два километра. — Воронин покачал головой. — Если б не ты, я бы тут сейчас не сидел... Эх, и чего ты в шахтеры после войны пошел? Говорил тебе — хватит под землей лазить, навоевались. Нет, упрямый был... Как там сын твой? Заходил недавно, рассказывал — на большой стройке работает, бригадиром. Весь в тебя — работяга, хваткий.
Он положил еще одну веточку сирени на могилу Ивана, затем поднялся, морщась от боли в коленях. Возраст всё чаще напоминал о себе при любой попытке согнуться или присесть.
— Суставы ни к черту, Вань, — пробормотал он, словно продолжая разговор. — Врачи говорят — возрастное. А я знаю — это всё бокс да фронтовые ранения. В молодости не заботился о здоровье, теперь расплачиваюсь.
Михаил Петрович медленно обошел еще несколько могил, у каждой задерживаясь, словно ведя безмолвный разговор. Семен Гольдштейн, пулеметчик, погиб в 1962 от сердечного приступа. Василий Прохоров, минометчик, умер в 1973 от инсульта. Алексей Тимофеев, снайпер, ушел в 1965 — осколок, засевший близко к сердцу, наконец сделал свое дело.
У каждой могилы он оставлял маленькую веточку сирени и свои воспоминания. С каждым годом этот ритуал становился все длиннее — друзей становилось всё больше здесь и всё меньше среди живых.
В конце аллеи он остановился у еще одной могилы, немного в стороне от остальных. Сергей Воронин, 1921-1944. Орден Красного Знамени (посмертно).
— Здравствуй, брат, — тихо сказал Михаил Петрович, опускаясь на колени перед памятником. — Вот и я снова.
Он положил на могилу целую веточку сирени, затем достал из внутреннего кармана пиджака маленькую стопку и флягу. Осторожно налил немного водки, поставил стопку у основания памятника.
— За тебя, Серега. Знаю, мать не одобрила бы, но это традиция. Фронтовые сто грамм за тех, кто не вернулся.
Воронин посидел у могилы брата дольше, чем у остальных. Сергей был младше на три года, но первым ушел на фронт — приписал себе лишний год. Погиб при освобождении Белоруссии, прикрывая отход разведгруппы. Михаилу сообщили об этом через месяц, когда он сам лежал в госпитале с осколочным ранением.
— Ты бы сейчас смеялся, Серега, — сказал он, глядя на фотографию молодого парня в военной форме. — Старый стал, весь скрипучий. Того гляди, скоро к тебе присоединюсь. Но пока держусь. Клавдия говорила, что у меня упрямства на десятерых хватит.
Он помолчал, вспоминая детство, довоенную юность, их общие мечты и планы. Два брата Воронины, подающие надежды боксеры из маленького городка, мечтавшие о большом спорте. Война все изменила. Михаил вернулся и продолжил карьеру. Сергей остался навсегда двадцатитрехлетним лейтенантом с фотографии.
— Пойду к Клавдии, брат, — наконец сказал Воронин, поднимаясь. — Она тебе привет передавала всегда. Хорошая была жена, ты же помнишь. Ты еще говорил перед войной — повезло тебе, Мишка, с такой девушкой.
Наконец, он дошел до аккуратного участка, где стоял мраморный памятник с фотографией женщины.
"Воронина Клавдия Степановна, 1920-1971" — гласила надпись на камне.
