Обязанность по составлению программы литературных выступлений в кафе лежала на мне. И мне немало пришлось повоевать с Есениным на этой почве. Есенин неизменно каждый раз, когда я его вставлял в программу и предупреждал утром о предстоящем выступлении, принимал в разговорах со мной официальный тон и начинал торговаться о плате за выступление, требуя обычно втридорога больше остальных участников. Когда я пытался ему доказать, что, по существу, он не может брать деньги за выступление, являясь хозяином кафе, он неизменно мне говорил одну и ту же фразу:
– Мы себе цену знаем! Дураков нет!
Обычный шум в кафе, пьяные выкрики и замечания со столиков при выступлении Есенина тотчас же прекращались. Слушали его с напряженным вниманием. Бывали вечера его выступлений, когда публика, забив буквально все щели кафе, слушала, затаясь при входе в открытых дверях на улице.
Излюбленными вещами, которые Есенин читал в эту зиму, были „Исповедь хулигана“, „Сорокоуст“, „Песнь о хлебе“, глава о Хлопуше из „Пугачева“, „Волчья гибель“, „Не жалею, не зову, не плачу…“».
Татьяна Лаппа вспоминает: «Мы пришли в это кафе. Сидели, пили… Что-то отмечали, наверно. У нас так получалось, что никогда денег ни копейки не было что-то отметить… И тут смотрим – идет Есенин. В цилиндре, и несет сумку, и веник у него в руках. Он входит в это „Стойло Пегаса“, подходит к какой-то даме. Стал на колени, преподнес ей веник, поцеловал руку, а она поцеловала веник… Вышел на эстраду, стал стихи читать, какие – я не помню…»
В 1922 году Булгаков пишет повесть «Похождения Чичикова», где рассказывает о том, как гоголевские мертвые души, вынырнув прямиком из ада, вольготно устроились в постреволюционной Москве: «Прежде всего оглянулся Чичиков и видит, куда ни плюнь, свой сидит. Полетел в учреждение, где пайки выдают, и слышит:
– Знаю я вас, скалдырников: возьмете живого кота, обдерете, да и даете на паек! А вы дайте мне бараний бок с кашей. Потому что лягушку вашу пайковую, мне хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот и гнилой селедки тоже не возьму!
Глянул – Собакевич!
Тот, как приехал, первым долгом двинулся паек требовать. И ведь получил! Съел и надбавки попросил. Дали. Мало! Тогда ему второй отвалили; был простой – дали ударный. Мало! Дали какой-то бронированный. Слопал и еще потребовал. И со скандалом потребовал! Обругал всех христопродавцами, сказал, что мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет и что есть один только порядочный человек делопроизводитель, да и тот, если сказать правду, свинья!
Дали академический.
Чичиков лишь увидел, как Собакевич пайками орудует, моментально и сам устроился. Но, конечно, превзошел и Собакевича. На себя получил, на несуществующую жену с ребенком, на Селифана, на Петрушку, на того самого дядю, о котором Бетрищеву рассказывал, на старуху-мать, которой на свете не было. И всем академические. Так что продукты к нему стали возить на грузовике».
А неунывающий Ноздрев «рассказал, как повезло ему на лотерее, когда он выиграл полфунта постного масла, ламповое стекло и подметки на детские ботинки, но как ему потом не повезло и он, канальство, еще своих шестьсот миллионов доложил». А еще «затащил Чичикова к себе в номер и напоил изумительным, якобы из Франции полученным коньяком, в котором, однако, был слышен самогон во всей его силе».
Но Чичиков, разумеется, его переплюнул, «вошел пайщиком в огромный кооператив и всю Москву накормил колбасой из дохлого мяса».
В финале рассказчика, сумевшего поймать и разоблачить Чичикова, наградили за труды:
«А мне в ответ:
– Спасибо. Просите, чего хотите.
Так я и взметнулся около телефона. И чуть было не выложил в трубку все смутные предположения, которые давно уже терзали меня:
„Брюки… Фунт сахару… Лампу в 25 свечей…“ Но вдруг вспомнил, что порядочный литератор должен быть бескорыстен, увял и пробормотал в трубку:
– Ничего, кроме сочинений Гоголя в переплете, каковые сочинения мной недавно проданы на толчке.
И… Бац! У меня на столе золотообрезный Гоголь!
Обрадовался я Николаю Васильевичу, который не раз утешал меня в хмурые бессонные ночи, до того, что рявкнул:
– Ура!
И…
…Конечно, проснулся. И ничего: ни Чичикова, ни Ноздрева и, главное, Гоголя…
– Э-хе-хе, – подумал я себе и стал одеваться, и вновь пошла передо мной по-будничному щеголять жизнь».
Но окончательно проснуться никак не удается.
Реальность чем дальше, тем больше давала пищи для фантасмагории. В 1923 году Булгаков завершает повесть «Дьяволиада», где скромный делопроизводитель, питающийся «скользкой картошкой» и запивающий ее приторным церковным вином, которое выдали вместо зарплаты его соседке, превращается в бесстрашного борца с демоном, который посетил Москву под видом «управленца» Кальсонера, единого в двух лицах.
Далее события принимаю еще более фантастический характер.
