Момента удобнее, когда враги сбились в кучу, и желать-то грешно, надо было решаться, но я медлил, скованный ощущением ледяного холода в животе, будто там в пустоте свободно гуляла февральская поземка. Страшно… Наедине с собой можно это признать. Страшно… Но и только. Других разумных аргументов, оправдывающих бездействие нет. Выдернув чеку, я отпустил рычаг и, посчитав про себя «ноль-раз», привстал, замахнулся, вспарывая маскировку, и, что есть сил, бросил. Первый разрыв, как я и рассчитывал, произошел в воздухе, задев, наверное, многих. А уж потом, как автомат, я бросал и бросал, и в кучу, и по сторонам, пока не заболело плечо. Не меньше полутора десятков лимонок ушло прежде, чем я, почувствовав, что это последняя, бросился вперед вслед за гранатой, сжимая «сайгу». Да, я оказался в радиусе, где осколки «эфки» сохраняют свою убойную силу, но, во-первых, на мне какой-никакой «броник», наповал не убьет и дело свое я успею сделать, а во-вторых, чтобы поймать осколок на тридцати-сорока метрах от взрыва, до которых я успел сократить дистанцию, надо быть очень невезучим человеком. Подбежав, я принялся расстреливать, распластавшиеся как попало тела картечью, не разбирая, живой или мертвый. Шесть выстрелов, магазин весь. Отбросив ружье, выхватил ТТ и принялся довершать начатое. Один, получив пулю, все же попытался перевернуться и пришлось потратить на него вторую. Все, затвор в заднем положении, патроны вышли. Остался тот самый офицер, который так и не успел доковылять до своих и сейчас валялся мешком на правом боку. Пистолет бросать на землю я не стал, а убрал его аккуратно в кобуру и даже застегнул ее клапан, потянув из ножен меч. Конечно, добивать благородным оружием лежачего некрасиво, но в пустыне патроны следовало поберечь. К тому же, этот японец, наверное, самурай, ему, может быть, даже приятно.
— Умри, собака!!! — отвалившись на спину, хрипло крикнул офицер на чистом русском и тут же наказал меня за то, что я отвлекся. Черный зрачок ствола уставился мне прямо в грудь, но за считанные мгновения, что потребовались чтобы нажать на спуск, я успел чуть качнуться вправо и немного развернуть корпус. Пистолет дернулся в его руке и я, не услышав выстрела, почувствовал, как пуля по касательной ударила в «брон ик» и застряла. Бывало, попадало в меня и раньше, еще в той жизни, было с чем сравнивать. Слабовато. Меч, порхнув слева направо, ударил плашмя по кисти, ломая пальцы японца, который, карикатурно, сверх меры расширив от удивления глаза, даже не смог пальнуть еще раз. В следующую секунду я вырубил его ударом сапога по голове.
— Раз по-русски понимаешь, поживешь еще у меня, — ворчал я себе под нос, перевязывая его раны, — Вишь, испятнало тебя, одна рука цела и оставалась, да теперь, из-за вредности своей, полным калекой будешь. Нет, чтобы сразу сдаться, обязательно из пугача своего палить надо было.
Потрепало уцелевшего японца действительно сильно. К старым ранам в левой ягодице, обоих бедрах и правой оторванной пятке, прибавились новые. Осколки искромсали в трех местах левое плечо и руку, проб и ли ее кисть. Повезло ему в том, что сразу не убило и упал он в яму, подальше от других. Как говорят врачи в таких случаях, жизненно важные органы не задеты. Хотя и придется его теперь с ложечки кормить. Надеюсь, выкарабкается, я сделал все, что мог, хоть и не хирург и антибиотиков у меня, кроме спирта, здесь нет. Раздевшись и осмотрев себя, я увидел на левой грудной мышце огромный синяк, болевший при любом прикосновении. Хорошо, что ребра вроде бы целы. Спасибо Поле, спасла ее броня, хотя я и узнал по собственному опыту, почему ее забрак овали. Свинцовую пулю ТТ или Лю гера тряпочный бронник может и остановит, но вот от серьезной травмы не гарантирует.
Закончив с «неотложкой», я забрался с биноклем на самого пострадавшего от моей «артподготовки» — самолет АНТ-9. Похоже, покататься на нем мне не светит. Оба колеса основных стоек шасси сдулись, из крыльев вовсю капала уже не только вода, но и керосин. Отлетался. Хотя, послужить возвышенным наблюдательным пунктом еще может. Встав на крышу фюзеляжа во весь рост, я осмотрел горизонт, который оказался чист. Похоже, если кто видел или слышал бой местного значения, то или вмешаться не мог, или посчитал, что себе дороже и спрятался подальше от греха. Можно без опаски было заняться оприходованием трофеев.
