Говорят, у страха глаза велики. У слухов, как выяснилось, много больше! Беженцы из Пакистана и раньше спасались от войны в южном Иране и Афганистане, но много ли «лишнего» народа могут прокормить эти пустынные или горные земли? Не факт, что смертность среди них была сильно меньше, чем среди тех, кто остался в долине Инда. Но когда пролетела весть, что СССР даёт гражданство всем, кто добровольно вступит в РККА, а также их семьям, показалось, что все 30 довоенных миллионов мусульман-пакистанцев рванули к иранской границе. Любой мало-мальский советский гарнизон в один момент превращался в гигантский палаточный лагерь. Покинуть его у советских бойцов не было никакой возможности, их не выпускали, пока они не согласятся взять «добровольцев» в обмен на гражданство, а вместе с ним, еду, медпомощь, жизнь для их семей. Положение сразу же стало критическим, а ведь основная масса людей, как показала авиаразведка, ещё только шла через Белуджистан.
Месяц май, пора цветения всего и сразу, в прямом и переносном смысле. И яблоневые сады в Коломенском окутываются в белые одежды, и женщины, на мужской взгляд, кажутся много краше, чем обычно. Вот и Ядвига, взяв Вяхра «в ночное», усвистала на прогулку с каким-то кавалером, а взгляд Полины, встретившей меня поздним вечером 12-го мая ещё в саду, у шипящего паром самовара, казался особенно обещающим.
— Ну? Как прошло? — спросила она меня, подойдя вплотную, положив руку мне на грудь и заглянув прямо в глаза.
— Отвратительно! — буркнул я, не в силах справиться с душившим меня раздражением, местами переходящим в натуральное бешенство.
— Тогда бери самовар, пойдём домой чай пить, там всё и расскажешь, — улыбнулась она, начисто проигнорировав моё состояние. — Я туда такие травки заварила, что вмиг душа согреется и любая беда пустяком покажется, ты уж мне поверь!
И жена, игриво посмеиваясь и покачивая бёдрами, улизнула из моих рук, направившись к задней двери крытого двора из которой я сам только вышел, загнав машину.
— Детей хоть спать уложила? — проворчал я по инерции, прихватывая самовар за ручки полами парадной шинели, хотя в груди уже отлегло и даже заметно потеплело.
— Не бойся, никто нам не помешает, — хихикнула Поля и, пригнувшись, нырнула в по-старинному низкий дверной проём.
В избе, поставив медного пузана на стол, я занял своё законное место во главе. Поля прихватив от печки фарфоровый чайник и пироги, села рядом и очень близко, чтобы уместиться с торца, а не как обычно сбоку через угол.
— Ну, давай, жалуйся, кто тебя обидел, — улыбнулась она, разливая по чашкам душистую заварку.
Если б обидели! На меня, где наскочишь, там и слезешь! Не уж то я, здоровый мужик, цельный генерал-полковник, не мог укорот дать?! Здесь другое. Подстава! Да ещё какая! Шуленбург, паскуда, по случаю своего отъезда в Фатерланд с большей частью сотрудников посольства, прощальный приём устроил. Отходную, так сказать. Пригласив всех видных, и не очень, лиц СССР. По принципу известности. Почему немцы вдруг решили уехать, наши товарищи иллюзий не строили, но, посовещавшись, решили сходить. С уговором. По одному не расползаться и друг за другом присматривать. Речи о проделанной совместной плодотворной работе, лживые тосты с пожеланиями её продолжения, всё это было ожидаемо. Но когда к нам со Смушкевичем подошёл сам посол со своим переводчиком и сказал то, что сказал, даже я, никогда за словом в карман не лезший, растерялся.
— Господа, в день своего отъезда, я просто обязан обязан сказать, что конфликт между нашими странами был бы сущим сумасшествием, — произнёс он с лёгкой грустью, подождав, когда пройдёт перевод, продолжил. — Но, мы живём на планете, и без того охваченной безумием Мировой войны. Было бы очень жаль, если такие достойные люди, как вы, пропали бы в её водовороте. Утопающий, как известно, хватается за любую соломинку. Для вас такой соломинкой, даже спасательным кругом, могут стать любые документальные свидетельства о содействии Третьему рейху.
— Что вы имеете в виду?!! — растерялся от такой беспардонной вербовки Смушкевич.
— Увы, господа, к сказанному мне нечего добавить, — ответил Шуленбург и он с переводчиком недипломатично отвернулись от нас, направившись к Микояну с Кагановичем.
На экстренном «разборе полётов» по итогам приёма выяснилось, что подобные предложения получили абсолютно все, кроме товарища Сталина. Да и то, только потому, что его не пригласили. А может, не пригласили именно по этому. Мать их, немку, за ногу, да в воду! Чего бы гитлеровцы не добивались, но недоверие посеять между нами они сумели. По глазам видел, с каким подозрением товарищи из разных «кланов» стали друг на друга посматривать. Мол, этот точно с гнильцой, предаст! И очень было неприятно ловить слишком много таких взглядов на себе!
— Ничего, пустое, — сказал я Поле, подставляя её кружку под самоварный краник, — Просто немцы устроили идеологическую диверсию, собрав всех наших и объявив, что пощадят только тех, кто будет на них работать.
— А вы что же? — удивилась жена.
