На флангах, уже на западном берегу, держали оборону, вернее, наблюдали, чтобы японцы не переправились, две бронебригады, лишившиеся всей своей пехоты и артиллерии и четыре монгольские кавдивизии, около тысячи человек в каждой, вооруженные полковыми пушками 27-го года, которых уже не было в нашей армии и эскадроном «антикварных» по нынешним меркам БА-6. В резерве числились 6-я бронебригада без пехоты, понесшая наибольшие потери, подходящие 57-й стрелковый корпус и 3-я бронебригада из состава Восточно-Туркестанского бронекавалерийского корпуса. После сосредоточения все силы в составе 57-го СК, 1-го и 2-го Монгольских бронекавалерийских корпусов, двух авиадесантных бригад и авиакорпуса Смушкевича, должны были составить отдельную армию, управление которой формировалось на базе управления БКК и за счет присланных из центра кадров.
Заговорив о состоянии войск, монгольскую кавалерию Булыга ругал за то, что конники, в силу каких-то там своих обычаев, очень не любили закапываться в землю. Чтобы заставить цирика вырыть окоп, командир должен был лично стоять у него над душой и наблюдать за процессом. Впрочем, командиры были ничуть не сознательнее рядовых. Поэтому, при артобстреле, монголы неизменно совершали маневр, обычно в сторону тыла. Но трогать их, особому отделу армейской группы было запрещено по соображениям политического характера.
— Да и наши, зачастую, не лучше. Вон, полюбуйся, сколько трусов и предателей под трибунал пошло, — кивнул Булыга на стопку картонных папок и, взяв верхнюю, подал ее мне. — Вот, это теперь по твоей части. Взгляни.
Открыв дело, я обнаружил внутри всего два листка, рапорт и расстрельный приговор «за трусость, проявленную перед лицом врага». А в рапорте было указано: «летчик-истребитель лейтенант Зайченко вместо того, чтобы вступить в бой с врагом, бомбившем переправу, трусливо бежал от него и во время бегства был позорно сбит над КП армейской группы Хамар-Даба». И резолюция за подписью комкора Жукова: «Арестовать. Судить. Расстрелять».
— Хм, бой был сегодня, рапорт сегодня и приговор тем же числом. Оперативно работаете! — выразил я свое удивление, пока не понимая, в чем дело.
— А то ж! Надо в ежовых рукавицах держать! И другим в назидание! — приосанился Булыга.
— Наверное, расстреляли уже? — спросил я, приподняв бровь.
— Нет пока, — чуть смутился пограничник, — ждем назначения постоянного начальника особого отдела армейской группы. Чтоб все чин по чину было. Пока никого не расстреливаем.
— И где он?
— Допросить хочешь? Изучить портрет труса и предателя? Узнать врага, так сказать, в лицо? Молодец, капитан, круто за дело берешься! — похвалил меня майор и крикнул в сторону завешенного плащ-палаткой входа в блиндаж, — Часовой! Зайченко из арестантов сюда срочно!
Через десять минут привели летчика, в одной гимнастерке, без ремня и петлиц.
— Вы хоть в полк сообщите, что я у вас, — остановившись, сказал летун. И в словах его чувствовалась воля и злость. — Там, наверное, думают, что я погиб.
— Сообщим, — с угрозой произнес майор. — Перед строем приговор зачитаем и исполним. Будь спокоен.
— Присаживайтесь, лейтенант Зайченко, рассказывайте, как дело было, — вежливо предложил я, подумав, что с ролью «злого следователя» Булыга справляется отлично.
— В который раз! Что толку? Вы все равно слушать ничего не хотите! — с нескрываемым раздражением и без всякого страха заявил летун.
— Рассказывайте, рассказывайте. Я вас внимательно слушаю, — с этими словами я встал и, положив руку истребителю на плечо, мягко надавил, усаживая его на табурет, а сам отошел к столу и пристроил свою пятую точку на него.
— Наша эскадрилья была поднята по приказу с КП полка, чтобы перехватить бомбардировщиков, шедших к центральной переправе. Японцев прикрывали истребители И-97. Комкор Смушкевич ввязываться в бои на горизонталях запретил, потому, что самураи маневреннее и имеют преимущество. Вверх после атаки уходить тоже было запрещено, у японцев скороподъемность лучше. Атаковать сверху и уходить вниз, после чего в стороне набирать высоту и вновь атаковать сверху. Как они в Испании делали. Мой самолет во время атаки был подбит. Стрелок японского одномоторного бомбардировщика повредил мотор и он перестал тянуть. За мной увязался И-97, догнал и сбил, как я ни крутился. Выбросился с парашютом. Повезло, сказали, фонарь после отстрела прямо по японцу попал, он испугался и смылся, а то бы расстрелял меня, пока я как сосиска болтался. Приземлился прямо на голову Жукову, а он на меня с матюками! Все!
— Точно все? — спросил я с упором.
— Все! — зло ответил лейтенант.
— Уведите арестованного! — приказал я и повернулся к Булыге. — Соедините меня со Смушкевичем. Скажите, капитан Любимов, немедленно.
Озадаченный моим недовольным и властным тоном, майор, тем не менее вызвал коммутатор и протянул мне трубку полевого телефона. Смушкевич, раздраженный тем, что я дергаю его во время совещания, тем не менее, полностью подтвердил свой приказ истребительным авиаполкам.
