Шли дни, осенний дождь всё чаще сменялся снегом, и цветные краски мира меркли от студёного дыхания надвигающейся зимы. Дыхание Стрибога сделалось ледяным и походило на ветер Неяви – так молвили волхвы Зелёного острова.
Веслав часто отправлялся в святую рощу Славина, что располагалась за Свагобором, бродил по мощёным тропинкам, брал лодочку и, переправляясь на окружённый искусственным водоёмом остров, опускался на скамью под дубом. Дуб не такой раскидистый, как в роще Ведомира, и не такой высокий, как подле Царского Великобожия в Солнцеграде, но напоминающий о тех беззаботных временах, когда Веслав, слушая старческий голос Искрена, думал о тайной ночной прогулке с другими отроками. Листья дуба облетели, снег украсил ветви, жухлый камыш не шумел у берега, и благородные кьор не ловили рыбу. Веслав со вздохом закрыл глаза и облокотился на хранящий тепло ствол святого дерева. Писем из Солнцеграда не приходило, но Веслав не стал отправлять бересты в столицу. Глупо. Наверное. Но чувствовал Веслав, что сил у его Духа почти не осталось. Находясь так далеко от Солнцеграда, помочь войне Веслав не мог – всё равно веденеи не жалуют его решения, потому пусть сами думают, куда отправлять войска. Обременять себя ещё бо́льшими бесполезными думами царь не хотел. Веслав даже не передал весть Василисе – если она его так спокойно отпустила, то, наверное, ей тоже надобно побыть одной. Царь запретил Валераду отправлять в столицу вести – когда придёт время, он сделает это сам. Безразличность охватила Веслава, стоило ему ступить на землю Зелёного острова, – оказавшись далеко от столицы, Веслав сильнее прежнего ощутил всю ту усталость, что легла на его плечи вместе с короной. И эта усталость наполнила дух странным спокойствием и нежеланием ничего делать. Веславу было страшно признаться себе, но он был готов опустить руки – расплести пряжу Макоши ему было не по силам.
Веслав сидел с закрытыми глазами, не обращая внимания ни на снег, застлавший бытие, ни на студёный ветер, пронзающий до костей. Веслав слушал шёпот Стрибожьего внука, что качал ветви дуба, срывая последние мёртвые листья. И в том шёпоте царю слышались слова, будто плакала сама земля. Шелестящая песнь сковывала душу тёмной тоской – глубокой, как море, и вечной, как небо, – и тоска пела, пела о том, что могло бы быть, и о том, чего никогда уже не будет.
– Я же знал, что придёт время и ты снова уйдешь в тайгу ловить рыбу ещё на десяток лет! – прошептал Ветер, и Веслав невольно вздрогнул. – Только попробуй открыть глаза, юный волхв! – предостерёг шёпот, и Веслав ощутил, как сжалось сердце. Царь узнал этот голос, голос, который он и не надеялся услышать. – Тебе уже пора проявить свою силу и поступить так, как считаешь нужным.
– Кто ты? – не веря, прошептал Веслав.
– Не глупи, юный волхв! – шелестел Ветер. – В тебе сама Свагора Силу увидела, а ты вновь бежишь от того, что может пробудить в тебе Силу!
– Если ты считаешь, что хворь жены, войны, необходимость покориться вражьей воле и потеря власти как-то помогают пробудиться Силе Духа, то ты там, среди Богов, ничему не научился, Витенег! – рассердился Веслав.
– Да и ты тоже, судя по всему, как был олухом, так им и остался, – хохотнул Ветер, – раз не разумеешь, что только препятствия и развивают силу Духа. И то, о чём ты говоришь, ещё не истинные преграды, что ждут тебя, царь. Ибо кому Боги много дают, с того они много и спрашивают. А тебе дано очень и очень многое, просто ты пока об этом не ведаешь.
– Что ты хочешь, Витенег? – нахмурился Веслав, не открывая глаз.
– Я явился сказать о том, что если ты и дальше будешь жалеть себя, то всё потеряешь, царь. Проснись, пока не поздно, и стань, наконец, истинным Царём! – Ветер немного помолчал и тихо прошелестел: – Ты можешь не успеть спасти Василису. Ты должен поспешить, если ещё любишь её, конечно.
Слова Ветра ледяным холодом пронзили сердце, и Веслав открыл глаза. Сквозь узоры белого балдахина постели пробивался сизый утренний свет. Веслав сел на постели и резко одёрнул покрывало: деревянные ставни окон были открыты, и хлопья снега кружились в белой пелене.
Веслав встал, оделся и, спустившись в тронный зал, потребовал у привратников аудиенции Ния. Но слуги Ния сообщили царю, что их Князь опустился на морское дно, дабы поправить силы, и Ний вернётся в терем не раньше обеда.
Время до обеда казалось царю вечностью, во время которой он корил себя за малодушие, и, когда Ниев слуга доложил Веславу о том, что Ний дожидается его в княжеских хоромах, Веслав без промедления отправился к Морскому Князю.
Ний сидел за письменным столом Валерада, и вода с его одежд стекала на пол, разливаясь по дорогому ковру. Княжеское кресло скрипело под весом могучего великана. От Ния разило тиной, и его сероватая мокрая кожа неприятно блестела на свету, лившемся из окна.
– Несмотря на то, что я тебе противен, – рычал, криво улыбаясь, Ний, – садись напротив меня, царь. Ибо пора нам с тобой разговаривать на равных. – Морской Князь положил на стол руки, и на красное дерево потекла вода.
