– Идём со мной? – мягко спросил Вель, протягивая руку. Свежий ветер развевал его чёрные волосы. По высокому небу плыли пушистые облака; ноги утопали в сочной траве, что искрилась в ярком полуденном свете.
– Ну же, – повторил юноша, – уже лето.
Мирослава не спешила протягивать ладонь в ответ.
– Холодно, как зимой студёной, – тихо ответила она.
– Это потому что ты не спела Песнь, – разочарованно ответил Вель и опустил руку. Он грустно смотрел на Мирославу: – Ты забыла меня.
– Значит, такова воля Богов, – ответила Мирослава, но Вель отрицательно покачал головой.
– Ты и сестру забыла, и родных, – проговорил он печально.
– Почему? – непонимающе спросила Мирослава.
– Потому что ты пошла за Серебряной Песнью. Ты ушла из мира. – Вель нахмурился. – Теперь тебе придётся следовать Судьбе.
– Судьбе? – тихо переспросила Мирослава и почувствовала, как сжалось сердце.
– Пока не встретишь того, кто тоже слышит Песнь, – тихо ответил Вель и, внимательно посмотрев Мирославе в глаза, добавил: – Тогда вернуться сможешь. – Вель развернулся и пошёл в поле, что простиралось до самого горизонта.
Мирослава смотрела ему вслед, как он идёт среди безбрежного моря травы, пока его фигура не превратилась в свет. И от этого света повеяло такой тоской, что налетел студёный ветер. Мирослава оглянулась: солнце скрылось за облаками, и внук Стрибога летал над бесконечным полем, качая тёмную траву. Трава шелестела, и в шелесте этом слышалась древняя как мир мелодия. Едва различимая, но такая прекрасная, что щемило сердце и хотелось плакать. Песнь складывалась в искусный до боли знакомый сияющий серебром узор. Мирослава старалась вспомнить, откуда она знает оплётшее мир кружево… Будто бы всегда знала. Будто бы не раз его уже вида́ла… Внезапное озарение вспыхнуло: в ажурных всполохах сокрыта сила Света, что пронизывала всё бытие, Сила, что, подобно живой воде, струилась по ветвям Мирового Древа, наполняя жизнью бесчисленные миры его кроны; Сила, именем которой сварогины и называли свой мир… И эта Сила была повсюду, и Она была подвластна каждому.
Мирослава заворожённо смотрела на искрящееся кружево Света – оно заполняло собой весь мир, оно и было миром. От увиденного захватывало дух. Серебряный узор был живым: он дышал, светился, переливался, мерцал… и затихал. Будто тёмное неясное нечто рушило прекрасную Песнь Света: сплеталось с ней, разрывало её, овевало холодом и смертной тоской. А там, где серебряных узоров не осталось, можно было видеть чёрные скалы, поднимавшиеся выше облаков. Вокруг скал бушевал океан, наполняя воздух неистовым рокотом стихии; ветер, холодный и колючий, нещадно рвал облака.
За скалами, далеко на Севере, где воды океана сковало дыхание Неяви, стоял Мёртвый Город, покрытый вечным льдом. Небо над Городом было чёрным, как ночь, а сам Град был белым, как траур. В том городе был Колодец, который вёл в Царствие Мора. Ледяной ветер Неяви дул из его чёрной зияющей дыры. Ветер набирал силу, пронзал Свет холодом и тоской, разрушая его прекрасный узор. Ветер опалил колючим дыханием, овеял смертельной печалью, пронзил сердце ледяным ножом…
Мирослава с криком открыла глаза: келью заливал яркий утренний свет. Солнечный, золотой. Тёплое солнце играло на цветах, что росли на подоконнике, на белой печной стене, на скрынях подле неё. В красном углу подле Великобожия горел Сварожич. За окном пели птицы.
Мирослава села на постели, стараясь развеять тяжёлый сон, как вдруг… Перед взором ярко предстала праздничная ночь Весны-Красны, что была почти три месяца назад. Мирослава вспомнила Веля: как танцевала с ним, прыгала через костёр и целовалась. Вспомнила и Песнь, что вела её сквозь ночь к рассвету, дабы показать видение и мертвеца на троне. Страшное видение, которое забывать было никак нельзя, но именно благодаря страху от этого видения Мирослава всё и забыла. Забыла до сегодняшнего сна. Нынче вновь привиделась Мёртвая Страна! Теперь ясными стали слова старца Никодима о том, что из-за холода она, Мирослава, не хотела идти на праздник, и что холод, возможно, открыл ей Песнь. И холод этот был холодом Мёртвых Земель…
– Отец Сварог! – прошептала Мирослава, обхватив руками голову. – Я вспомнила! О, Боги!
Мирослава быстро встала с постели и переоделась в траурное платье послушницы: она твёрдо решила остаться в Свагоборе, и на прошлой седмице отправила в Лесную деревню бересту зачарованным голубем.
– Надо рассказать всё Матери Вере! – говорила сама себе Мирослава, повязывая венчик волхвы. – И старцу Никодиму, пока он в Еловую не вернулся! Сначала старцу Никодиму!
Мирослава быстро умылась в кадке, поклонилась Богам и покинула келью.
