– Поезжай в Половец, Иван, – говорила Добромира мужу. – Веля возьми, вдруг случилось чудо и Мирослава вспомнила о нём?
Иван перестал копать и, опёршись на лопату, строго посмотрел на жену, что тоже перестала окучивать грядку. Забава поливала огород далеко и не слышала родителей.
– Я тоже надеялся, что Мирослава поживёт в Свагоборе да одумается, потому и покорился Макоши, – признался он. Иван не говорил Добромире, но он сожалел о том, что не позволил жене в тот вечер, когда Мирославу собирали в Свагобор, сходить за Велем. – Я говорил с Велем не раз – он просил моего позволения отправиться в Половец. Всё сокрушался, что в тот самый день его сестра захворала и он не смог прийти к нам. А когда пришёл, Мирославы уже не было.
– А ты? – с надеждой спросила Добромира. – Ты позволил ему ехать?
Стоял тёплый летний вечер: солнце освещало верхушки садовых деревьев, что росли позади огорода, за домом, и разливалось по огороду сусальным золотом. Деревья и постройки отбрасывали густые фиолетовые тени. В высоком небе пели птицы.
Иван вытер со лба пот.
– Я сказал, что если поеду за дочерью, то возьму его с собой, – ответил он.
– Ты поедешь ведь, да? – умоляюще просила его Добромира.
– Поеду, – вздохнул Иван. – Теперь, признаюсь, и сам тужу, что благословил Мирославу. Не думал, что она волхвой останется.
– Поезжай, родной, да вороти её домой! – взмолилась Добромира.
– А если она уже венчание приняла? – Иван опустил взгляд: лопата врезалась в землю глубоко. Как же он жалел, что внял речам Никодима и просьбе Мирославы!
– Не приняла! – уверяла его Добромира. – Если бы она приняла, написала бы об этом. Мы же её не благословили, она не могла поступить против нашего Слова! А если ты отправишься с Велем – дочка точно не обручится с Вечностью!
– Вы всё о ведьме толкуете? – Добромира и Иван не заметили того, как к ним подошла Забава. – Я думала, отдохну от сестрицы, пока её не будет, а с её отъездом её будто бы больше стало! – покачала головой Забава. – Вель во всём винит себя, решил, что Мирославе стало стыдно, вот она и поступила отчаянно! А меня он не замечает! Тьфу! – Забава выпалила всё на одном дыхании, не дав родителям произнести и слова. – Белый Свет на ней будто бы сошёлся! Я – старшая сестра! Мне надо замуж выходить!
– Дочка! – Иван с трудом перебил раскрасневшуюся Забаву. – Как ты можешь подобное говорить?!
– Так и могу, отец! – Забава разозлилась и бросила оба пустых ведра на землю. – Вы меня совсем не замечаете! А если бы я в Свагобор уехала, что было бы, а? Радость и свадьба молодых?
– Ты чего, родная моя! – всплеснула руками Добромира, шагнула к дочери, но Забава отпрянула.
– Не надо обнимать меня, матушка! – сквозь слёзы воскликнула она, поднимая вёдра. – Вот возвратится ведьма, с нею лобзаться будете! А я ж тоже дурою была – сама её на праздник позвала! Вот теперь за свою глупость и отвечаю. Так что не трогайте меня!
– Дочь! Как ты смеешь?! – возмутился Иван, но Забава отвернулась и быстро пошла к колодцу.
– Забава! Возвратись! – негодовал Иван, но Забава не обернулась.
– И что нам с ней делать? – Иван посмотрел на жену. Добромира вытерла слезу.
– Никодим говорил, что Забаве надо немного подождать, – тихо ответила она. – Давай не будем на неё серчать – её сердце разбито.
– Разбитые сердца становятся крепче, – хмуро ответил Иван и вынул из земли лопату. – Завтра пойду к Велю, а послезавтра отправимся в Половец. Дай Сварог, успеем добраться до Половца до венчания Мирославы.
Агнешка потерял счёт времени: он не знал, сколько идёт за серебряным Дроздом по серебряной тропе через тёмный лес. Сосна позвала Агнешу на призрачном рассвете – едва слышимая Песнь обратилась к духу сварогина, когда юноша слушал Лес. Агнешка более не старался разобрать слов, значение которых ведала только душа: сварогин понял, что как только он пытается облачить знание в думы, оно ускользает от него и теряется в пучине мыслей. Услышав щемящую сердце Песнь, наполненную звоном ручьёв, шелестом листвы, птичьими трелями, холодными ветрами и жарким светом солнца, сварогин поднялся с земли Большой Поляны и направился к замершему в предрассветном часу лесу.
Тихие Слова складывались в серебряный узор, что мерцал среди вековых елей, вырастающих из тумана непроходимой стеной. Кружево Песни оплетало древние дерева, струясь по ним ввысь, а на земле Песнь являлась серебряной тропой.
Над тропинкой летел серебряный Дрозд.
Агнеша шёл за птицей, и тёмный бор расступался перед бегущей вперёд мерцающей дорожкой. Порой, среди тьмы леса являлись навьи – неясные призраки, больше похожие на воспоминания. Ученику Леса чудилось, будто он видит своего старого отца Тихона или матушку Аграфену; иногда казалось, что идёт не по лесу, а по родной Волыньке; виделось, будто гуляет с йарями по улицам Йолка или внимает бору на Большой Поляне. Агнешка встретил и Берегиню, которая вновь дала ему берёзовый оберег для той, о которой было боязно вспоминать. Но Песнь напоминала о себе, и юноша вновь видел бесконечный лес, серебряную тропу и Дрозда, освещавшего путь.
