Подозрительному Окамиру приглашение царевны показалось странным, однако веденей принял его. Царевна по совету Миодрага объяснила веденею Власо-Змая, почему Полоз позволил заточить свою Наместницу в тереме. Для той, чей дух свободен и служит Полозу, заточение не является тюрьмой, говорила Окамиру Злата. Она могла бы и год взаперти сидеть, если бы то Повелителю было нужно. А оное Ему было нужно – Полозу важно было знать, насколько преданы ему правители Власова княжества. «И вы, – тихо говорила Злата, пристально глядя Окамиру в глаза, – поступили верно. Вы показали и мне, и Полозу, что крайне осторожны и вам можно доверять. Повелитель не желал принуждать сынов Сварога к служению силой, и если бы вы поступили иначе, я бы просто покинула терем и вы бы больше никогда не увидели меня. – Царевна не уступала пронзительному взгляду тёмно-серых глаз веденея. – А то, что Полоз не повелел людям преклонить колени на первом Соборе, говорит только о том, что Повелитель бесконечно мудр и умеет ждать куда лучше своих подданных». Окамир, удивлённый тому, что Наместница Полоза видела его думы, что продолжали мучать его даже после разговора с Миодрагом, явил слабость духа, и Злата, учуяв то мгновение, скрепила его дух ворожбой. Шелестящих Слов веденей не услышал да и ворожбы не заметил: только после званого обеда Окамир вдруг проникся доверием к Злате и Миодрагу. Веденей Власо-Змая полагал, что сие произошло естественно и само собой.
Отыграли гулянья Солнца Медового: началась первая неделя месяца рунь. Несмотря на заверения Полоза, Злата была неспокойна: лето заканчивалось, и судоходный сезон тоже близился к концу. Корабли Власова острова были готовы к отплытию, как и люди. Но Полоз велел ждать. А ожидание давалось Злате труднее всего. Кроме того, её пребывание на Власове острове держалось в тайне от простого люда, и царевну это удручало тоже. Злата не могла покидать владения княжеского терема и Свагобора.
Дабы не томиться в хоромах и не скучать в тереме, царевна часто ходила гулять или в княжеский сад, что был разбит за гостевыми теремами, или в Святобор – рощу, которая располагалась за стенами Свагобора. В сердце искусственного озера – на острове с дубом – находилось капище. Царевна захаживала в капище на острове и в гонтину Полоза, что была сокрыта в святом лесу. Но и эти прогулки быстро наскучили царевне.
Когда тоска совсем морила Злату, царевна звала двух зачарованных послушниц – Марфу и Оленью – и приказывала им выполнять разную работу: то вещи переложить в горнице, то убраться, а то в десятый раз пол подмести. Иногда веления Златы были крайне нелепы: однажды, позвав девушек к княжескому пруду, Злата приказала им поливать из пруда сад, но воду носить в решете. У послушниц ничего не выходило, а Злата, смотря на их работу, смеялась от души. Миодраг, завидев развлечение царевны, сильно побранил Злату: правитель не должен подобным образом обращаться с подданными! Народ необходимо уважать! Злата ничего не ответила волхву. Она освободила послушниц от работы и молча удалилась в свои хоромы. Миодраг же вновь подумал о том, что Злату на троне придётся бояться больше, нежели её отца.
Злата вернулась в свою горницу с заходом солнца и, сняв с красного угла лампадку с небесным Сварожичем, зажгла от него огнивицу, что тайно принесла из Свагобора. Вернула лампадку на место, водрузила огнивицу на расписной столик. Закрыла на окнах ставни, заперла в горницу двери и, подойдя к одной из скрынь, достала из неё шёлковый свёрток, который бережно хранила все эти годы. Развернула ткань: серебряное блюдце отражало тёплый свет свечей.
– Если ты, Повелитель, молчать желаешь, – прошептала Злата, смотря в мамино блюдце, – я сама всё узнаю – чего мы ждём и почему за отцом плыть не можем.
Злата смахнула слёзы, что наверчивались на глаза всякий раз, когда она брала родительские вещи. В Теремном Дворце слишком многое напоминало о детских счастливых днях – не только из-за Освободителей Злата ушла в Свагобор. Но зачарованное блюдце матери Злата оставила себе.
Злата глубоко вздохнула и села за стол, положив блюдце перед собой так, чтобы лазурное пламя небесного огня отражалось в серебре.
– Матушка, пожалуйста, помоги мне, – шептала царевна, водя тонким пальчиком по окантовке блюдца. Блюдце не всегда являло ответ, но царевна надеялась, что в этот раз оно поможет ей.
Огонь-Сварожич горел тихо, даже не шептал. Тепло его было благодатным, а дух – мягким. Язычки голубого пламени взлетали с серебряной огнивицы, плясали, складываясь в вензеля, которые так любили повторять в росписях художники, и отражались в серебряном блюдце.
Злата не моргая смотрела в блюдце: мягкий свет лазурного пламени открывал бездонное небо. Небо было пронзительным, ослепляющим своей чистой голубизной. Солнце неистово сияло. «Никогда прежде такого неба не вида́ла», – подумала Злата и, ещё ближе наклонившись к блюдцу, зашептала ему Слова.
И от шёпота волхвы видение ожило.
