Алексий очень хотел оставить у себя Истэкэ, который не только быстро осваивал латынь, но и учил римлян своему языку. Они очень сдружились с Гаем Аркадием. Тихий и скромный по первому знакомству майя, оказался таким же жизнелюбом, ценителем вина, вкусной еды и женщин, как и врач, только не так явно выставлял это напоказ. В конце концов, моряку удалось объяснить, что его хотят нанять на работу переводчиком, и платить жалование. Истэкэ очень обрадовался, и в тот же вечер они со своим другом разжились кувшином вина, солониной и сыром, и устроили шумную пирушку с пением весёлых песен.
На следующий день стали рассматривать и пробовать преподнесённые дары. Истэкэ говорил их местные названия, а также в меру возможности пытался объяснить, как с ними поступают майя: едят сырыми, запекают, жарят на камнях. С особым почтением Истэкэ указал на продолговатые початки длиной немного меньше локтя, усеянные жёлтыми зёрнами. Один из них был сырой, зёрна твёрдыми и несъедобными, другой явно испечённый на костре. Его зёрна по вкусу были очень схожи с ритуальной лепёшкой тлакскалли, из чего последовал логичный вывод, что из зёрен этого злака аборигены делают муку. Алексий, немного поколебавшись, отдал Гаю пергаментный свиток, полученный от авьи Марины, с описанием местных растений, записанный со слов Алексия Либератора.
Поскольку название тлакскалли оказалось чрезвычайно сложным для римлян, постановили именовать их, как в свитке — тортильи. Сами початки обозначили как маис.
Обнаружились и небольшие коричневые зёрна, которые по указанию Истэкэ, размололи в порошок, заварили кипятком и изготовили горький напиток, который майя пил с огромным удовольствием, а римляне кривились в непонимании. Назывались эти зёрна, как и сам отвар словом “чоколатль”.
Похожее по звучанию слово “томатль” обозначало круглые плоды красного цвета, которые Истэкэ разрезал на несколько частей и съедал сырыми. Римляне также рискнули попробовать, и остались весьма довольны — вкус у сочного плода оказался отменным, только немного пресноватым. Гай предложил добавить несколько крупинок соли, и получилось совсем замечательно. Истэкэ также дали попробовать усовершенствованное лакомство, и он был просто в восторге. Как потом выяснилось, у майя соль была редким и драгоценным минералом, использовалась в качестве валюты, и в семьях простых крестьян и моряков очень ценилась.
Съели также местные фрукты, которые могли испортиться при хранении. При этом Гай Аркадий тщательно описывал на бумаге внешний вид, способ употребления, вкус и местное название, и сверял свои списки с пергаментом Алексия Либератора.
К вечеру с плодами и злаками закончили, и Истэкэ, используя уже неплохой словарный запас латинских слов, отпросился на побывку домой:
— Повидать жена, сын, мама. Завтра возвращаться.
Ему дали маленький мешочек соли, серебряные браслеты для матери и жены и отправили домой.
— Как думаешь, вернётся? — спросил Алексий у Аркадия.
— Конечно, вернётся смотрю, они тут небогато живут, и такую хорошую службу у пришельцев терять просто преступно, — Гай тяжело вздохнул.
— Что так тяжко вздыхаешь? — спросил легат.
— Да так… Тоже хотелось бы под бок к женщине, соскучился я без них… — признался толстяк.
— Да, это вопрос, — сказал Алексий, — Истэкэ вернётся, узнаем у него, наверняка тут имеются какие-нибудь
— Я не люблю волчиц, легат. Они просто выполняют работу и берут с тебя деньги. Я люблю очаровать женщину, спеть ей красивую балладу, сравнить с цветком или бабочкой, рассказать о своих чувствах так, что она сама сделает всё, чтоб остаться с тобой наедине. Потом я могу подарить ей красивые бусы, или браслет, или просто поцелуй, и она будет счастлива!
Алексий покачал головой: вопрос с женщинами надо решать. И не только ради толстого романтика Гая, но и ради четырёхсот легионеров — крепких и сильных мужчин, которым вполне достаточно будет обычных женщин лёгкого поведения. При этом нельзя допустить, чтобы легионеры обижали местных девушек — некрасивых с точки зрения римлян: смуглых, разукрашенных татуировками, с удлинёнными лицами и черепами, большими, орлиными носами, но всё равно, желанных для воинов, томящихся взаперти на кораблях, и теперь с тоской глядящих на пристань, где местные девчонки жестоко дразнили их одним своим видом. “Надо завтра попробовать поговорить об этом с Истэкэ” — подумал Алексий”.
На следующий день снова собрались, можно сказать, командным составом: начальник экспедиции, оба капитана, центурион Тит Сейвус, Алекос, Аркадий и Квинт. Первым докладывал Алекос.