Но в начале лета 1915-го, после Горлицкого прорыва, Бетман и другие политики стали соглашаться, что наступил и впрямь благоприятный момент договориться с русскими. А австрийский начальник Генштаба Конрад полагал даже, что с Петроградом надо заключить не просто мир, а вовлечь его в союз с Берлином и Веной - видать, крепко зауважал русских после полученных ударов. И в этом направлении предпринимались усилия по разным направлениям. Удочки закидывались через судовладельца Баллина, посла в Стокгольме Люциуса, промышленников Стиннеса и Андерсена, банкира Варбурга. На роль посредника склонили японского после в Швеции Усида (похоже, действовавшего без благословения своего правительства и впоследствии дезавуированного). А посол в Константинополе Вангенгейм по поручению канцлера вел переговоры с турками, чтобы вынудить их к обещанию открыть проливы для русских. Лидеры Порты соглашались очень неохотно, со многими оговорками и в обтекаемых формулировках, фактически оставляющих окончательное решение открытым. Но для немцев на данном этапе и этого было достаточно. И они по разным каналам стремились передать в Петроград самые "заманчивые" перспективы. Дескать, России оставят довоенные границы, в том числе и Польшу, за исключением "исправления стратегической границы", гарантируют ей свободный проход через Босфор и Дарданеллы, чего нынешние союзники, англичане и французы, обеспечить не в состоянии. Директор "Дойче Банка" Монкевиц подкатывался к послу в Швеции Неклюдову с проектом сделать проливы совместной русско-германской территорией при срытых укреплениях.
Однако русская сторона на подобные посулы не склонялась и от каких бы то ни было контактов с противником отказывалась. Почему? Тирпиц, например, приходил к выводу, что имелись две серьезных причины. Союз немцев с Турцией и "невыполнение гинденбурговского плана кампании 1915 г.". Действительно, Порта до того замарала себя бесчеловечными преступлениями, что переговоры с ее друзьями претили порядочным политикам. И разгромить Россию действительно не удалось. Хотя можно назвать и другие препятствия к реализации германских "миротворческих" планов. Например, то, что авторы этих планов совершенно не представляли себе психологии русских. Ну могла ли рыцарская натура Николая II допустить саму мысль об измене союзникам за какие-то подачки со стороны врага? И он как никто хорошо знал, что Россия со своей стороны ведет войну справедливую. И весь народ это знал. Стоит подчеркнуть, что лозунги "Долой войну" стали появляться гораздо позже, при Временном правительстве, когда страна закувыркалась в хаос и политический раздрай. А в 1915-м подобные лозунги не имели ни малейшего шанса на успех. И даже антиправительственная борьба велась под сугубо патриотическими флагами - с обвинениями "верхов" в предательстве или в неспособности победоносно вести боевые действия. Сами же русские побежденными себя отнюдь не считали, утратив лишь несколько окраинных губерний. Так с чего же тут мириться?
Делались и попытки "закулисного" воздействия на царя, вплоть до использования цепочки Варбург - Гинзбург - Симанович для обработки Распутина. Которого смогли убедить в необходимости "замириться". Но для изменения позиции государя и императрицы даже "старец" не смог ничего сделать. Из чего, кстати, видно, что его влияние на Николая и Александру Федоровну было все же далеко не безгранично.
А затем наложился еще один фактор, по сути положивший конец всем попыткам прийти к соглашению с русскими. В августе немцы сами опьянели от своих побед (преувеличенных своей же собственной пропагандой). И идея более-менее почетного мира на Востоке их уже больше не устраивала. И когда в рамках последней попытки договориться (или скажем так, последней настоящей попытки) кайзер и правительство издали манифест, что "Германия не ведет захватнической войны", возмущенный вой дружным хором подняли все - и военные, и парламентарии, и политические партии, как правые, так и левые. Потому что сами теории пангерманизма, пропитавшие мозги нескольких поколений, сама подготовка к будущему столкновению, ради которого немцы столько лет "затягивали пояса", предусматривали войну именно захватническую. А иначе зачем ее было начинать? И теперь, когда захваты наконец-то начали превращаться в реальность, отказаться от них? Бетман потом вспоминал, что "большая часть германского общества требовала сокрушительной победы и отвергала идею компромисса". А Эйнштейн, проживавший в Швейцарии, писал: "Победы в России оживили германское высокомерие и аппетит. Наилучшим образом немцев характеризует слово "жадные". Их почитание силы, их восхищение и вера в силу, их твердая решимость победить и аннексировать новые территории очевидна".
