Нет, но каков же все-таки моральный урод. Ежу морскому ведь понятно, что в Старые Колонии он поперся за ней. То есть, на корабле он мог видеть ее каждый день, а в отпуске такой возможности лишился и не придумал ничего лучше, как потащиться отдыхать туда же, куда и она. Благо она тайны из направления своего отдыха не делала, более того, он же сам ее бумаги визировал. И, выходит, так и шлялся за ней хвостом все это время. Вот же погань какая! Ты себе тут лежишь на солнышке в чем мать родила, думаешь, мол, хорошо-то как без его взглядов, а он, оказывается, рядом притаился. И ведь как хорошо спрятался, сволочь! Тень все-таки, не кто-нибудь. Две недели ведь себя не выдавал, не считая перелета! Сидел себе, значит, в кустиках. Кино смотрел. Хорошее такое, собственной режиссуры. С тобой в главной роли. Честнее было бы уже зажать в углу и… «Ох, чтоб у тебя все отсохло, онанист проклятый!». Габриэль из последних сил сжала зубы и метнулась в уборную. Вернее, кое-как поползла. Едва успела. Так ее не выворачивало даже после того, как она надышалась всякой ядовитой дрянью на том пожаре, который оказался вместо учебного настоящим.
На негнущихся ногах она встала, держась за стену, и спустила воду. С отвращением сбросила одежду и швырнула в стиральный блок, а сама залезла под душ и принялась остервенело оттираться, пытаясь смыть с себя почти физическое ощущение от взгляда коммандера. Вроде и держался он почтительно, и маслеными глазами не смотрел, но почему до сих пор кажется, что она перед ним все равно что голая? А потом еще вся эта история с «Синей Молнией». И это мерзкое чувство беззащитности, хотя единственным, кто к ней хоть как-то прикоснулся на «Сириусе», был Гордон. Габи передернуло при воспоминании, как он обнял ее за плечи, даром что жест был совершенно невинный. Спасибо, что он все правильно понял и убрал руки. Он очень контактен, но и реакцию на свои прикосновения считывает моментально. Но все равно. Габи прекрасно отдавала себе отчет, что все эти парни видели в ней не просто лейтенанта медслужбы, а еще и красивую девушку. И от этого хотелось взвыть в голос. Парни-то отличные, даже коммандер со своими идиотскими романтическими жестами. Только вот саму Габи никто из них не интересовал.
Она вспомнила Люка де Фон-Рэо, своего одноклассника. Тогда он еще, конечно, не был сыном госпожи президента, Изабель де Фон-Рэо победила на выборах всего три года назад. Просто хороший парень, которому от матери досталась яркая красота и врожденное чувство стиля. К Габи он был неравнодушен, а сама она еще только начинала разбираться в своих предпочтениях, поэтому согласилась на свидание. И когда дело уже шло к финалу, Габи вдруг разревелась от осознания, что ничего не получится. И дело не в Люке, он по-прежнему был ей очень симпатичен и не позволил себе ничего неподобающего. Дело просто в том, что он парень. Как же Люк тогда перепугался! Но когда Габи сквозь всхлипывания все объяснила, он успокоенно вздохнул: «Ффух, я уж думал, тебе плохо стало. Ну, всякое бывает, не повезло, но я от этого точно не умру». Отвел заплаканную Габи в душ, заварил чаю, отвез домой на вызванном флаере. С тех пор они стали хорошими друзьями, жаль только, после окончания школы почти перестали видеться, только созванивались по праздникам. И за этот эпизод Габи очень уважала Люка – совсем мальчишка, он понял и принял отказ. «Не то что некоторые».
Габриэль с нажимом провела намыленной губкой по мокрой коже, рука сорвалась, и ногти оставили на чувствительном месте царапину с кровью. Габриэль отбросила губку, врубила ледяную воду, всхлипнула и закусила губу. Она стояла под холодными струями, пока зубы не начали стучать. Потом закуталась в пушистый халат так, словно пыталась спастись от лютого мороза на Нордике. Слезы рвались наружу. Габриэль кое-как добралась до кровати и позорно разрыдалась лицом в подушку.
20.
4 февраля 3048 года
