Наверное, я должен был что-то почувствовать – все-таки в Треугольнике я родился и вырос, а в Сфере, можно сказать, прошла вся моя сознательная жизнь. Та же Алиса замечает, что я до сих пор говорю «у нас», имея в виду Сферу. Возможно, я так до конца и не осознал, что «Сирокко» – не одна из наших группировок. Сколько раз я так менял команды – меня позвали или я пришел сам, произошла крупная заварушка… Только вот в этот раз оставаться в живых я не очень-то планировал. Но меня вытащили. И сейчас это моя команда. Тем более что в Сфере у меня не осталось ничего. И никого.
Незадолго до вылета меня вызвал Нуарэ. Вид у него был странный. Я бы сказал, одновременно смущенный и решительный. Он отвел меня куда-то в недра административных зданий – как оказалось, там у Теневой флотилии хранится техника старых стандартов, для связи с планетами, использующими устаревшие форматы. И на одной из консолей было письмо лично от Гордона. Конечно, не мне. Но в нем рассказывалось о смерти Дэвида.
Что ж, это в какой-то степени ожидаемо. За редким исключением, в Сферу приходят погеройствовать пару-тройку лет и либо вернуться на Планету, либо неизбежно словить пулю. Дэвид был очень способным – иначе я не взялся бы его учить. Он стал хорошим бойцом. Но отучить его строить из себя романтического героя я так и не смог. Это, скажем, Гордон может себе позволить изображать героя и делать красивые жесты типа жалости к побежденному. Я сам в свое время на это и рассчитывал – что он не станет стрелять в давнего врага, который добровольно пришел договариваться о союзе. Так и вышло. При желании героя мог бы изобразить я сам, другой вопрос, что мне это не нужно. А для большинства рядовых боевиков это непозволительная роскошь. Дэвид нажил себе слишком много врагов, чтобы продержаться долго, а я в любом случае не мог прикрывать его вечно, да и не собирался. Такое везение, как с Дестикуром, обычно не повторяется.
Нуарэ выжидающе смотрел на меня. Я не вполне понимал, что он хочет увидеть. Сожаление, подавленность, а может быть, вспышку ярости? Мне казалось, он уже неплохо меня знает. В конце концов, я известен как человек без эмоций и привязанностей. И не то чтобы это было не так. Несомненно, мне жаль Дэвида, у него были хорошие перспективы. Но сейчас между нами половина Галактики. Да, гибель Дэнни Синко я до сих пор считаю своей ошибкой – мне стоило просчитать его состояние и не терять его из вида. Но Дэвиду ничего подобного не угрожало, и он уже давно делал, что хотел. Он по своей воле ушел к нейтралам и по своей воле вернулся в Черный сектор. И мстить за него некому – за меня это сделал Гордон. Что ж, я благодарен ему.
– Кому? – переспросил Нуарэ. Похоже, последнюю фразу я сказал вслух.
– Гордону. Могу я скопировать информацию к себе?
– Разумеется, это касается именно вас.
Мой старый комм до сих пор каким-то чудом был жив, Враноффски даже где-то откопал или спаял адаптированное зарядное устройство, и я без проблем смог скопировать записи Дэвида. Нуарэ тактично отошел на некоторое расстояние, но весь его вид выражал легкое замешательство. Наконец я понял, что его беспокоило. Я ведь не раз и не два высказывался, что остаюсь здесь, пока меня все устраивает, а так – всем известно, что союзников я меняю как перчатки. Но сейчас не та ситуация.
– Я сожалею о том, что произошло, – произнес я. – Но не намерен предпринимать каких-либо действий.
Нуарэ кивнул не без облегчения. Можно подумать, он ожидал чего-то другого.
6.
11 августа 3049 года
Обычно перед сменой Габриэль предпочитала по максимуму отдыхать – кто его знает, что будет во время этой самой смены. Понятно, что в совершенно штатном перелете, скорее всего, все будет спокойно, но уж лучше перестраховаться. Когда с Маринеска летели, тоже все было спокойно, пока не выскочили те пираты. И лучше быть во всеоружии, то есть отдохнувшей и полной сил. Но отказаться от удовольствия поболтать в кают-компании с Морисом Готье было невозможно. Этот галантный и потрясающе начитанный дипломат умел делиться своими знаниями так, чтобы собеседник не чувствовал себя бревном. А еще он знал Жюля Картье и, как оказалось, мельком встречал и саму Габриэль, когда она была еще школьницей. Узнав об этом, Габриэль сначала испытала сильное желание спрятаться в трюм – мало ей Рефора, вечно норовящего напомнить об ее фамилии и статусе! Но Готье выглядел полной противоположностью Рефору. А кроме того, расточая комплименты Жюлю Картье, он ни разу ни словом не упомянул остальных членов семьи. По лукавому выражению его глаз было понятно, что он делает это совершенно сознательно. А однажды проронил как будто невзначай: «Для меня фамилия Картье – это синоним не денег, а медицины. Спасения людей». Габриэль готова была его обнять.
