Следующую пару часов они сидели и передвигали по экрану черные и белые камешки, нарисованные так, что от настоящих не отличить. Виржини мало что поняла, но почему-то с Габриэль было не так скучно.
– А ты не такая уж и плохая, когда не дразнишься, – вдруг сказала Виржини.
– Ты тоже, когда не повторяешь всякую дрянь за другими.
Кажется, была еще парочка таких спокойных вечеров, когда они то играли в теневой тарот, то танцевали и дурачились. Но только если мамы и Аньес не было дома, иначе все катилось по-старому. Просто, как только они появлялись – как-то само собой хотелось язвить и ругаться. Потом вся эта история с подработкой Габриэль, после которой о нормальных отношениях не могло быть и речи. Аньес и Виржини называли ее бесплатной служанкой, сестра огрызалась, что на старшую позарится только пьянь из доков, а среднюю обзывала колбасным дирижаблем, у которого одна извилина, да и та – след от шляпки. А уж когда Габриэль поступила в эту свою Академию… Виржини так и не поняла, что случилось. Папа улетел на Ракуэн по делам компании, а когда вернулся – мама размахивала у него перед носом медкартой и грозилась отправить Габриэль в тюрьму, если только она посмеет появиться хоть за милю от дома. Что между ними произошло, Виржини так и не узнала, потому что папа запретил поднимать эту тему.
Шесть лет учебы от младшей не было ни слуху, ни духу. «Меньше вони стало», – сказала Аньес. Естественно, когда папы не было дома. Виржини снова ее поддержала. Это по-прежнему казалось ей остроумным. Все было просто и понятно. Мама хорошая, младшая сестра против мамы, значит, она сволочь, а папа ее почему-то защищает. Виржини кое-как окончила колледж и сидела дома, изредка выбираясь на вечеринки. Досуг ее был все тем же – просмотр сериалов и поедание пирожных на диване. На прогулки она отправлялась редко, ходить пешком ненавидела и постоянно болела. Предписания семейного врача она не выполняла. От частых болезней она сильно уставала, от усталости становилась раздражительной и впадала в истерику по любому поводу, а потом отлеживалась несколько дней в постели, если истерика была особенно громкой.
22.
Виржини вышла на полдороге. Она чувствовала, что ей надо срочно перекусить, иначе она позорно грохнется в обморок прямо на улице. Вот смеху-то будет. Она сама не вполне понимала, зачем едет – сейчас над ней можно только посмеяться. Как они с Аньес смеялись над Габриэль.
Когда пришли новости об исчезновении корабля, на котором служила Габриэль, мама ничего не сказала, только демонстративно переключила канал головизора. Виржини пожала плечами – умерла так умерла. Аньес предусмотрительно вела себя прилично при папе, но когда вышла курить, а курила она теперь постоянно, не скрыла радости и сказала, что ее золотая мечта наконец сбылась, и теперь «папочка-тряпочка» разделит наследство по справедливости. Виржини еще не знала тогда, что она имела в виду под справедливостью. Папа очень сильно горевал, но не торопился сажать дерево в парке памяти. Исчезновение младшей сильно по нему ударило. Он все больше уходил в работу и подолгу не бывал дома. Когда корабль таки вернулся, он расцвел. Зато Аньес просто бесновалась. Естественно, когда папа не видел.
Потом грянул новый скандал. Что младшая предпочитает женщин, давно знала вся семья, тут, в общем, ничего особенного нет. Та же Аньес спокойно встречалась и с парнями, и с девушками. Но когда из светской хроники стало ясно, с кем именно она заключила семейный союз, мама была в бешенстве. Оперная певица, не из Великого Дома, не из приличной семьи, беженка с Терры. Позор для семьи и пятно на репутации. Не говоря уже о том, что проклятая терранка унаследует долю младшей, если та все-таки погибнет в своем дурацком космосе. Аньес как-то нашла, где они живут, и отправилась ставить терранку на место. Драку зафиксировала камера слежения, которая была включена, и младшая явилась разбираться. Ну и разобралась. Аньес разодрала ей щеку ногтями, но сама получила по лицу так, что огромный синяк еще очень долго не сходил. Виржини она не тронула, но довела до истерики словесно, а маме пообещала сломать руку. Оказывается, мама ее уже била, за что младшая сломала ей два пальца. Вернувшийся папа не захотел урезонить младшую, а встал на ее сторону. Виржини понадеялась, что хоть ее отчаянные вопли про попытку убить Аньес и маму подействуют. Но папа лишь отмахнулся от нее, как от недалекой дурочки, сказав: «Не неси чушь». Это так оскорбило Виржини, что слезы сами покатились у нее из глаз. Мама назвала младшую тварью и сказала, что больше не желает с ней знаться, и дочерей у нее две. Вот тут-то папа и сказал, что у него – одна. После этого с Виржини опять приключилась истерика, папа увез младшую домой, Аньес трогала разбитое лицо, скрежетала зубами и крыла младшую и ее супругу такими словами, которых, наверное, даже в доках не говорят.
