Песня закончилась, и зал просто взорвался аплодисментами. Эрик встретился взглядом с доктором Картье, тоже стоявшей в первых рядах – она вытирала слезы. Ребята громко восхищались новой песней, Костя, как выяснилось, записал ее на комм и теперь обещал слушать по двести раз на дню. Эрик кое-как пробрался в сторону, к Дану и Эстелле. Иначе он боялся уже не совладать с собой.
Рядом тут же оказались Эжени и доктор Картье.
– Что-то случилось? – обеспокоенно спросила Эжени. Эрик с трудом сглотнул.
– Да нет, ничего… Песня потрясающая… Просто… ребята теперь будут обсуждать, а я… пока не готов. Им это история, пусть и недавняя…
– А коммандер Нуарэ – твой брат, – закончила за него Эжени. Эрик благодарно кивнул – она понимала.
Еще через пару песен у Эрика завибрировал комм. Рафаэль писал: «Лезь наверх. Этот псих Шейно прислал бутылку азурианского игристого». Голосом общаться здесь было нереально – даже с Эжени приходилось почти перекрикиваться. Эрик написал в ответ: «Эй, я несовершеннолетний!». «Полгода не считается – это раз. С братом можно – это два. И других зови, если хочешь. Мне все равно больше бокала нельзя». Кажется, Рафаэля все-таки подменили.
– Пойдем к Рафу наверх! – предложил Эрик. – У него там азурианское игристое, предлагает угоститься. Тебе вообще уже восемнадцать, никаких проблем.
– А пойдем! – обрадовалась Эжени.
– Доктор Картье, идите и вы с нами!
Габриэль смерила его долгим взглядом, а потом ответила – с улыбкой, но не менее твердо, чем Снайпер:
– Спасибо, но нет. Флёр в перерыве обещала выйти в зал.
И что на них на всех нашло? Эрик взял за руку Эжени, плохо видевшую в темноте, и направился на верхний ярус.
21.
15 февраля 3049 года
Виржини Картье… нет, Феррар, как же сложно привыкать! – ежилась на заднем сидении общественного кара. Ехать общественным транспортом, пусть даже комфортнее монорельса, было неуютно. Впрочем, до станции монорельса от особняка Картье было далеко, а погода не радовала. Пронизывающий ледяной ветер норовил забраться под пальто, а небо заволокло свинцовыми тучами. На улице круглые сутки горели фонари, а в окнах домов свет выключали только уже совсем поздней ночью. И ладно бы погода, она всегда такая, Виржини привыкла, но место, куда она ехала, внушало только тревогу и смутный страх. Она не знала наверняка, как ее примут и не выставят ли вон. Что скажет ей сестра? До недавнего времени она ни за что не назвала бы Габриэль этим словом и предпочла бы обойти ее дом десятой дорогой, обозвав его вонючим хлевом или как-нибудь еще в таком роде, но до недавнего времени все вообще было не так.
Все пошло кувырком. С того самого момента, когда папа сказал маме: «Ирэн, ты говоришь, что у тебя две дочери? Что ж, ты этого и раньше не скрывала. Отлично, в таком случае у меня дочь одна». Тогда Виржини не оценила всю серьезность его намерений. Она привыкла, что у нее есть мама, которая наряжает и балует, и есть папа, который постоянно лезет с идиотскими сомбрийскими ценностями, которые придумали нищие неудачники (так говорят мама и Аньес), но если посмотреть умильно и пролепетать, что ты все поняла насчет этих ценностей (все равно они дурацкие!), то папа сменит гнев на милость. Не зря же Аньес его называет «папочка-тряпочка». А если громко заплакать, мама спасет и скажет: «До чего ты доводишь собственного ребенка!». Когда Виржини стала взрослой, папа раздраженно говорил, что «ребеночку» уже под тридцать, а ведет себя как младенец, и стыдно должно быть, и уходил в свой кабинет. Ну и ладно. У Виржини была старшая сестра, самая лучшая в мире, смелая, дерзкая, которая всегда получает свое, и ей никто не указ. Она крутая, прямо как в сериалах. Виржини проводила у голоэкрана все свободное время, смотря на наряды и украшения сериальных героинь. Самые любимые были яркими и дерзкими, как Аньес, никогда не терялись с ответом и любого ставили на место. Виржини очень нравилось ставить других на место. Вот только хлесткий ответ в стиле любимых героинь почему-то никогда не приходил в голову. Но рядом была Аньес, и можно было повторять за ней. Или мама, которая точно быстро разберется и покажет всем их места.
