— Так почему мы обсуждаем итоги кафедрального тура только сегодня, а не неделю назад? В прошлую среду было заседание кафедры, о конкурсе было известно еще два месяца назад, так почему вы, Галина Ивановна, затянули до последнего срока? Когда вы раздали работы рецензентам?
— Две недели назад, — быстро ответила Прохоренко, и по ее лицу было видно, что она врет.
— И нашим рецензентам понадобилось две недели, чтобы не прочитать работы? Стыдно, коллеги. Мы не можем не участвовать в конкурсе, мы — одна из ведущих кафедр. Кто из рецензентов прочел хотя бы одну работу от корки до корки и может гарантировать мне, что она вполне приличная? Есть такие?
Ответом ему была тишина.
— Я повторяю свой вопрос: есть ли хоть одна работа, которую мы можем с чистой совестью послать на конкурс? Юрий Анатольевич, вы, кажется, прочли все работы. Вам такая попалась?
— Мне — нет, — ответил Оборин.
— Тогда я буду действовать административными методами, — твердо заявил завкафедрой. — Сколько всего работ, Галина Ивановна?
— Тридцать одна.
— Сколько у нас человек сейчас присутствует? Двенадцать? Прекрасно. Галина Ивановна, раздайте работы всем, кроме Оборина, и никто отсюда не уйдет, пока все они не будут прочитаны. И имейте в виду, за положительную рецензию каждый из вас будет отвечать лично. Если вы порекомендуете на конкурс работу, в которой окажется что-либо подобное тому, что нам только что процитировал Юрий Анатольевич, я буду ставить вопрос о служебном соответствии. Об ответственности научных руководителей за эту халтуру мы поговорим отдельно.
Черненилов поднялся и пошел к двери, сделав Оборину знак идти вместе с ним. Юрий пробирался между столами, чувствуя ненавидящие взгляды членов кафедры. Понятно, у них были свои планы, всем им нужно куда-то бежать, а теперь они будут сидеть и читать эту бездарную муть, выискивая работы поприличнее и боясь пропустить какой-нибудь ляпсус.
Следом за заведующим Юрий вышел в коридор. Черненилов, не оборачиваясь, дошел до своего кабинета, отпер дверь и пропустил Оборина вперед.
— Зачем ты это устроил? — яростно зашипел он, когда они оказались в кабинете. — Ты соображаешь, что творишь? Ты что, не мог подойти ко мне раньше и сказать об этом? Зачем было устраивать склоку на заседании?
— Раньше не мог, — спокойно ответил Юрий. — Я получил от Прохоренко работы за пятнадцать минут до начала заседания. А если бы промолчал, работы завтра утром ушли бы на факультетский тур. Вы представляете, какой позор будет, если в конкурсной комиссии найдется хоть один добросовестный человек?
— Прохоренко сказала, что раздала работы рецензентам две недели назад, — заметил Черненилов.
— Это неправда.
— Вот старая корова! — в сердцах воскликнул завкафедрой. — Так и знал, что рано или поздно она меня подставит. Но ты-то, ты-то зачем в это полез? Тебе что, больше всех нужно?
— Не люблю, когда меня держат за идиота. Не люблю участвовать в коллективной липе. И вас жалко, Валерий Борисович. Вы привыкли ничего не проверять и всем верить на слово, а они привыкли вас обманывать. Из года в год кафедра представляет на конкурс черт знает что, и вас до сих пор спасало только то, что и в факультетской комиссии сидят такие же бездельники и халтурщики. Но ведь рано или поздно можно нарваться на идиота вроде меня, который окажется в этой комиссии. Спрашивать-то будут не с Прохоренко, которая сто лет никому не нужна, а с вас, молодого руководителя. Быть доцентом и ходить в аудиторию каждый день никто не хочет, а занять ваше место желающие всегда найдутся.
— Все, что ты говоришь, — правильно, — усмехнулся Черненилов. — Но неверно. Что мою репутацию бережешь — спасибо. А скандал устроил зря. Если разговоры пойдут дальше нашей кафедры, декан может затеять внеочередную аттестацию. И первым пострадает профессор Лейкин, потому что ты его назвал публично, и те, кто начнет пересказывать, тоже его упоминать будут. У этого, с хроническим алкоголизмом, кто научный руководитель? Что ж ты его тоже за компанию не назвал? А так одного Лейкина будут мусолить.
— У хронического алкоголизма научный руководитель — вы, Валерий Борисович. Я должен был об этом сказать на кафедре?
— Не должен, не должен, — раздраженно откликнулся Черненилов. — Но и Лейкина трогать не нужно, нельзя. Он старый больной человек, болеет по девять месяцев в году, заслуженный ученый, мы на его учебниках выросли. Да, он не ходит в аудиторию, не читает лекций, проку от него никакого, но имя! Он лауреат Государственной премии за научную работу в области уголовного права, а ты знаешь, сколько юристов имеют это звание? Пять! Всего пять! И один из них работает у нас. Мы с него пылинки сдувать должны, а не обливать помоями по мелочам. Понял?
