Начали мы с ней как-то стихи про Василия Теркина читать; до того они нам понравились, что мы их все лето перечитывали. Особенно полюбилось бабушке то место, где Вася Теркин со Смертью разговаривает. Лежит Теркин раненый — замерзает, а Смерть его на тот свет агитирует; «Пойдем, — говорит, — солдат, со мной… Там тебе легче будет». — «Нет, — отвечает ей Теркин, — пошла прочь, косая. Я солдат еще живой…»
Прочитал я как-то биографию поэта, — продолжал Мишка, — которая в этой книжке была напечатана, — и к бабушке: «Бабушка, — говорю, — а ведь поэт Твардовский, который «Василия Теркина» написал, земляк наш, смоленский, в деревне Загорье родился». — «Да ну? — удивилась бабушка. — Неужели из наших краев будет?»
И заинтересовалась она, где сейчас находится писатель: в Загорье или, по причине известности, на жительство в Москву переехал?
— Вот тут-то, ребята, я и свихнулся с правильной линии, — признался Мишка. — Взял да и брякнул: «Поэт Твардовский, — говорю, — сейчас в Москве, в нашем доме проживает. Мы с ним друзья-приятели. Он меня каждое воскресенье в кино водит…» Хотел еще что-то добавить, да вовремя осекся.
В этот раз бабушка промолчала… А в день моего отъезда в Москву приносит она из кладовой три крынки меду и дает мне такой наказ: «Одну, — говорит, — Мишенька, себе возьми за усердное чтение, спасибо, что забавлял меня, старуху. А эти две писателю Твардовскому передай: одну для него за то, что складно стихи сочиняет, а другую пусть Василию Теркину перешлет — они, наверное, с ним в переписке состоят и связь поддерживают».
От такой неожиданности я так растерялся, что ноги у меня подкосились. А бабушка говорит:
«Ты не стесняйся, касатик, мед брать. Его в этом году много».
Так мне и пришлось привезти в Москву эти три крынки.
— Ну, а дальше что было? — заинтересовались ребята.
— А дальше? — вздохнул Мишка. — Намаялся я с этими крынками… Две ночи не спал — все думал, куда мед определить. И решил наконец рассказать обо всем своему старшему брату Павлу. Выслушал меня Павел внимательно и говорит: «Да, Мишка, моральное состояние твое неважное, запутался ты крепко. Давай, — говорит, — крынки. Будем соображать, что с ними делать».
Поставили мы крынки на стол, сидим и думаем…
«Ну, вот что, — решает Павел. — С этим медом, который для Теркина предназначается, можем смело чай пять».
«Это почему же?» — спрашиваю.
«А потому, — отвечает Павел, — что Теркин есть личность вымышленная, персонаж, так сказать, и его, как известно, на свете нет». Стал я ему возражать:
«Как же так: бабушка просила обязательно передать крынки по назначению, а ты — «персонаж», «на свете нет».
«Можешь мне поверить», — авторитетно заявляет Павел.
Посмотрел я на него недоверчиво, а он уже чайную ложку в крынку окупает.
«Тебе не положено, — говорю я ему, — из этой крынки мед брать. Может быть, поэт Твардовский своего Теркина с какого-нибудь знакомого ему солдата изображал, тогда и мед нужно переслать этому солдату.
Положил Павел ложку на стол, и показалось мне, что он как будто обиделся. Потом улыбнулся, глаза у него стали вдруг веселые-веселые. «Может, — говорит, — это я солдат тот самый и есть. Я, — говорит, — тоже и в Германии воевал, и под Ельней сражался».
Полез он в чемодан и достал оттуда фронтовые фотокарточки. На одной из них Павел в городе Кенигсберге после боя сфотографирован. Стоит он около подбитого немецкого танка, одной рукой автомат держит, а другой своего товарища обнял, и оба улыбаются.
«Вот, — говорит Павел, — смотри: на этом портрете, сдается мне, я очень даже на Теркина смахиваю. И кто знает… может быть, поэт Твардовский в этот самый момент аккурат с меня своего героя изображал… а возможно, с моего боевого дружка — Коли Шибаева».
Тут мы снова заспорили… Зачерпнул тогда Павел из крынки ложку меду и повел со мной такой разговор:
«Что в ложке?» — спрашивает.
«Мед», — отвечаю.
«Знаю, что мед. А какой мед?»
«Цветочный».
«Правильно, цветочный, — соглашается Павел. — А с каких цветов пчелы его собирали?»
«С разных».
«Ну вот, — заключает Павел, — так и поэт Твардовский своего Теркина тоже с разных солдат изображал. Ясно? Потому я, как один из бойцов девятнадцатой гвардейской стрелковой дивизии, награжденный двумя медалями «За отвагу», полное право на ложку теркинского меда имею. Ну, а больше мне и не нужно, — успокоил он меня. — Я ведь до сладкого не большой охотник».
«Хорошо, — говорю я Павлу, — на ложку, конечно, ты имеешь право… может, даже и побольше, раз у тебя две медали… Ну, а с остальным теркинским медом что будем делать?»
Тут Павел подумал немного и говорит:
«Эту крынку мы с тобой уберем, Миша, и будем из нее мед брать, когда ко мне друзья-фронтовики в гости приезжать будут. Вот, — говорит, — скоро Коля Шибаев из Минска приедет… Мы его и угостим из этой крынки. Согласен?» Я согласился.
…Дошло дело до третьей крынки, которая была для поэта предназначена, — продолжал свой рассказ Мишка. — Настроение у меня, ребята, опять испортилось… Что делать с крынкой? Не знаю…
Положил тут Павел мне руку на плечо и говорит:
