Оставшись одна, Катя долго стояла на дороге. Потом увидела оброненную Ефимом рукавицу, подняла ее и медленно пошла к дому.
Разгрузив дрова у клуба, Ефим подошел к лошади, ослабил чересседельник и закурил.
Цигарка согревала озябшую руку. Струйка синеватого махорочного дыма уплывала вверх, явственно выделяясь на фоне белого, пахнущего свежестью снега.
«Ишь ты, жалельщица нашлась», — крепко затягиваясь, сердито думал о Кате Ефим. Время было обеденное, и он решил ехать домой, чтобы похлебать горячих щей, напоить Колокольчика.
«Жалельщица выискалась, — вертелось у него в голове, когда он порожняком ехал по деревне, но большой злобы на Катю у него уже не было. — Животину пожалела… А того не разумеет, глупая, что человека обидела… Каким словом обозвала! Повезу вечером дрова в школу — пожалуюсь, — вновь распалялся он. — Самой директорше доложу, Наталье… как ее… Ильиничне…»
На повороте к мосту Колокольчик, поняв, что хозяин едет не в лес, а домой, заторопился и затрусил мелкой неспорой рысцой.
Он знал, что у Ефимовой избы, почти на самом краю деревни, стоит короб со свежим душистым клевером.
«И что тут худого, — думал Ефим, — если животину раз-другой вдарил для порядка». И он вспомнил своего деда, который, бывало, не давал спуску их норовистому гнедому коню, когда тот лодырничал и не хотел тащить плуг. И несмотря на это, и дед, и отец, и все в семье любили гнедого, считая его кормильцем.
«Да разве я враг Колокольчику, — вернувшись в настоящее, подумал Ефим. — Хоть он и старый конь, а работящий, исправная животина… А насчет хворостины, тут, может, я того, перебрал малость». Ефима качнуло вперед, и сани остановились. Не управляемый вожжами, Колокольчик сам подъехал к дому, к большому коробу с клевером, не успевшему еще потерять запах лета и солнца.
— Ты что хмурая такая, дочка? — спросила мать, когда Катя вошла в избу. — Пошла бы на санках покаталась.
— Не хочется.
Катя положила подобранную рукавицу на край печки, разделась и, подойдя к окну, посмотрела на свежий, еще не укатанный санный след, уходивший далеко к самому лесу.
«Я тоже не права… — думала она. — «Можно ли партизана, медаль имеющего, таким словом обзывать?» — все еще слышался ей басовитый, с хрипотцой голос дяди Ефима. И она вспомнила, как однажды колхозный конюх, старик Бодров, рассказывал:
«Ефим-то Зуйков, он в войну с покойным дедом своим, царствие ему небесное, красноармейцев от немцев прятал. Шесть человек раненых в старом овине в подлазе укрывали… Ему тогда и пятнадцати годов не было, а он уже лекарствовал… Достал у кого-то книжку, где про разные перевязки да переломы написано, и по ней действовал… К овину-то, из-за осторожности, с силками подходил, будто синиц ловит, — рассказывал конюх, — а сам к раненым… Он и вправду, шельмец, ловко птиц ловил, — восхищался старик. — Поймает, бывало, синицу и сейчас ее немцам. Они ему за это хлеб, а то и консервы давали… И бегать, где хочешь, разрешали. Гуляй, мол, лови птичек… А он опять к раненым…»
Мимо окна по дороге, съежившись, пробежал Сережка Чистов. «Замерз, наверное…» — подумала Катя и, вспомнив про Ефимову рукавицу, спросила:
— Мам, а у нас большая иголка есть?
На горку Катя пришла под вечер. Низкое солнце отражалось в окнах домов ярким пламенеющим светом, казалось, будто хозяйки начистили до блеска самовары и выставили их на подоконники. Покрасоваться.
Ребят на горке было мало, остались самые непослушные — Пашка Сидоркин, Володька Калачов и рыжий Сема, который катался не на сапках, а на круглой ледянке, устроенной из старого сита. Он то и дело просил Володьку сделать «волчка». И Катя видела, как Володя, прежде чем толкнуть Сему вниз, резко крутил его вместе с ледянкой.
— Ура! — кричал Сема, вихрем слетая с горки.
Володьку и Пашку турнули домой, и на горке остались Катя и Сема.
— Хочешь на ледянке прокатиться? — предложил Сема. — Иди садись… Держись только крепче… Вот так, — объяснил Сема, придерживая ледянку, чтобы она не скатилась раньше.
Катя уселась, и он толкнул ее с горки.
— Ну как, здорово? — спросил Сема, когда сам на Катиных санках съехал вниз.
— Хорошо! — улыбнулась Катя. — Даже дух захватывает!
— Сам сделал ледянку! — похвастался Сема. — Ни у кого такой нет.
На горку они поднимались вместе. Солнце уже заходило за зубчатые верхушки темного леса. Дорога, на которую все время поглядывала Катя, покрылась длинными лиловыми тенями.
— Я побегу, — вдруг сказала Катя, увидав, как от леса отделилась подвода. — Мне домой пора…
— Завтра опять приходи! — закричал ей вслед Сема. — Еще прокатиться дам!
Прибежав домой, Катя взяла с печки рукавицу и, выйдя на крыльцо, стала ждать. А когда послышался скрип саней и Катя увидела, как Колокольчик и дядя Ефим показались из сумерек, у нее застучало сердце.
— Тпру! — остановил у крыльца лошадь Ефим и как ни в чем не бывало осведомился: — Катька, ты мою рукавицу не находила?
— Нашла, дядя Ефим, — радостно ответила Катя и сбежала с крыльца. — Возьмите, вот она…
Ефим надел рукавицу, и заиндевевшие брови его поползли вверх от удивления:
