Мастерская Щукиных только называлась мастерской, на самом же деле это был небольшой заводик с литейной, где отливали печные вьюшки, сковороды, утюги и другую мелочь. Кроме литейной, на заводе были две слесарные мастерские: в одной изготовляли железные кровати, в другой делали висячие замки разных размеров и ключи к ним. Мы с Тимохой попали в «Замковую». Он подручным к маленькому, тщедушному и беспокойному старику Архипову, который за свою горячность имел шутливое прозвище «Самовар», а я к Константину Макаровичу, всеми на заводе уважаемому дяде Косте, которого любили за незлобивый и независимый характер. Дядя Костя не скрывал своей неприязни к царскому строю и при случае, в разговоре с рабочими, мог запустить «шпильку» не только в продажных министров, но и в самого царя-батюшку.
Осмелев, как-то Тимоха спел ему частушку про царя Николая и его шайку.
— Молодец, — одобрил дядя Костя. — Ну, а как Федя, — показал он на меня, — свой парень?
— Свой, — ответил Тимоха. — Мы с ним эту частушку еще в деревне выучили.
— Ну, вот и хорошо… Значит, в нашем полку прибыло.
С этого дня мы подружились с дядей Костей.
Жили мы с Тимохой в полуподвальной комнатке недалеко от вокзала у доброй и проворной женщины Марьи Пановой, бездетной и недавно овдовевшей. Мужа ее, кровельщика Степана Панова, убили в первый же месяц войны. Об этом ей написал земляк Степана, служивший с пим под Могилевом в одной роте.
На наше грошовое жалование тетка Марья варила нам чугунок похлебки. По воскресеньям покупала в мясной лавке кости, и тогда похлебку ели с наваром. На загладку высасывали кости. Я разбивал их старым увесистым молотком, а Тимоха полагался на свои крепкие зубы.
Простояв у тисков половину рабочего дня, шесть, а то и семь часов, мы шли на перерыв. У бачка с кипятком выстраивалась очередь подручных. Каждый нацеживал себе железную кружку. Кипяток пили кто с куском хлеба, кто с картофелиной, кто с лепешкой, а кто и пустой, вприглядку. Мы с Тимохой не горевали, что у нас нет ни картошки, ни хлеба, потому что знали: тетка Марья обязательно накормит нас дома похлебкой.
Вечерами играли в шашки или ходили к Авдею в гости. Жил он за станцией, в тупике, на железнодорожном пути, в старом вагоне. В вагоне постоянно топилась чугунная, на коротких ножках, печурка. Придя с мороза, я и Тимоха протягивали руки к ее малиновому жару, грелись.
Однажды придя к Авдею, мы застали у него дядю Костю. Дядя Костя не прервал своего разговора, дав понять, что нас он не опасается, что мы свои. Он говорил Авдею, что надо агитировать железнодорожных рабочих на всеобщую в городе забастовку. Просил, чтобы железнодорожники, при случае, препятствовали отправке солдат на германский фронт.
— Большевистская организация города поможет вам, — сказал дядя Костя. — Да вот и ребята в стороне стоять не будут.
Мы с Тимохой переминались с ноги на ногу, не зная толком, чем мы можем быть полезными.
Но работа скоро нашлась. Как-то после смены дядя Костя позвал нас с Тимохой к себе домой. Напоив чаем, улыбаясь, спросил:
— Ну, какую с вами возьмем линию: кадетскую, эсеровскую или большевистскую?
Мы молчали, боялись ответить невпопад.
— Линия наша с вами, ребята, ясная и определенная, — ответил за нас дядя Костя. — Долой войну! Долой царя и буржуев! Землю крестьянам, а фабрики и заводы рабочим. Долой штрафы и 12-часовой рабочий день! Понятно?
— Понятно, — согласились мы. — Это чья же линия?
— Как — чья? Наша с вами, рабочая, большевистская.
— Здорово!
— Вот и приступим к делу, — сказал дядя Костя. Он достал стопку белых листков бумаги и три карандаша. Дал нам с Тимохой по карандашу и по листку бумаги. Под диктовку, не торопясь, мы написали первые листовки, а дальше дело пошло быстрее. Тимоха, правда, переписывал медленнее, чем мы с дядей Костей, но тот, поглядев на его крупные кривые буквы, подбадривал:
— Ай, да Тимоша, да у тебя явственно выходит. Без очков разглядишь.
Когда писать закончили, дядя Костя расставил на наших листках восклицательные знаки. Гордые тем, что и мы участвуем в большом и справедливом деле, мы пошли домой. Наутро к столбам, к стенам домов подходили люди и читали: «Долой войну, развязанную царем и буржуями! Долой помещиков и капиталистов! Заводы — рабочим! Землю — крестьянам! Рабочие, боритесь за свои права!»
Часть листовок расклеили мы с Тимохой. Остальные Шурка. Шурка мог прилепить листовку где угодно: на станции, на почте, на любом столбе, даже на дверях полицейского участка.
Немного расскажу о Шурке.
