Несмотря на то что жалование у рабочих выросло, жизнь в городе становилась все тяжелее и дороже. Совсем пропала соль и мука. Мужики почти перестали привозить на базар мясо. Мы с Тимохой по-прежнему ели одну похлебку. Даже кости тетка Марья покупала не такие наваристые, как раньше. Иногда, по ее просьбе, мы с Тимохой ходили на базар. Там раз в неделю продавали дешевую конину, которую привозили прямо с бойни. (Военное ведомство сдавало на бойню забракованных или раненых лошадей.) На базаре почти ничего не было, но народу толкалось много. Обсуждали положение на фронте, говорили о том, что солдаты в армии отказываются идти в наступление, братаются с немцами, которым тоже осточертела война. Ходили слухи, что будто бы министры сами хотят сместить неспособного вести войну царя и заставить его отречься от престола… А пока подрастет его малолетний наследник, державой будто бы управлять будет великий князь Михаил — брат царя, он и доведет войну до победного конца.
— Это кто же он такой будет, Михаил? Навроде царя, что ли? — спрашивали любопытные.
— Вроде того… Регентом, говорят, называется.
— Регентом? Это что ж такое — регент?
— Ну, как тебе сказать: навроде помощника при малолетнем. Несмышленый еще парнишка… Стало быть, ему нужен помощник… Регент…
— A-а… Понятно.
— Не нужон нам этот регент, — ворчали мужики. — Надо свою власть устанавливать… Чтобы все было по-справедливому… Земля чтобы крестьянам отошла… С германцем замириться надо…
На улице, на вокзале, в лавках открыто ругали министров и царя. Царя, впрочем, уже ругали все. Даже лавочники и купцы были недовольны большими налогами в пользу победы «расейского» оружия. Помню, у чайной собралась толпа. Окружили подвыпившего мужичонку, сапожника или мастерового. Приплясывая, он напевал частушки. Частушки были, видно, собственного сочинения, а пел он их на мотив известной тогда песенки «Ухарь-купец».
В толпе гоготали, мужичка подбадривали, давай, мол, еще, хорошо поешь. И тут подошел городовой… Но мужичок не растерялся, и, не переставая приплясывать, обращаясь к городовому, тут же сочинил:
— Но, но, но… — гаркнул городовой. — Я при исполнении… Расходись!
По воскресеньям дядя Костя вместе с Авдеем собирали рабочих за город, будто бы на рыбную ловлю, и проводили с ними там военные занятия. Обучали разбирать и собирать винтовку. Оружие с собой не брали, оно было заранее спрятано на месте, в небольшом ельничке, недалеко от речушки, где удили рыбу. Тут же, на берегу читали запрещенную литературу. Дядя Костя разъяснял революционную линию большевиков, от него мы часто слышали имя Ленина, вождя и учителя трудового народа. Позже мы узнали, что дядя Костя член РСДРП (б) и что он еще в 1905 году обучал рабочих политграмоте и военному делу.
После занятий рабочие варили уху, играли на гармонии, слушали Шурку.
— А ну, Шура, заверни что-нибудь, — часто просили его, — ну хоть про герцога…
Шурка доедал уху, облизывал ложку, клал ее в карман своих широченных брюк (ложку он носил с собой всегда) и начинал:
— «Я здеся», — сказал герцог, и Розалия, услышав его голос, на цыпочках вышла на балкон в своем легком платье. Луна осветила ее бледное лицо и ажурные кружева на рукавах… Тонкие запястья ее рук казались из фарфору… «Где ты, Антуан, я не вижу тебя?» — «Я здеся, мой ангел! — воскликнул молодой герцог. — Я люблю тебя!» — «Ах!» — воскликнула Розалия и наклонилась, чтобы поцеловать Антуана…»
Шурка мог читать долго, но иногда его останавливали.
— Давай что-нибудь наше, про рабочих.
— Про рабочих не знаю, — признавался Шурка. — Книжки не попадались.
— Плохо, брат, надо, чтобы и про нас, про рабочих, написано было…
Внезапно арестовали Авдея. Делали обыск и у Пановой. Городовой долго расспрашивал у Тимохи про брата: не связан ли он с кем-нибудь из большевиков и не говорил ли что-нибудь против войны и царя? Тимоха отвечал, что брат, кроме рыбной ловли и охоты, ни о чем с ним не разговаривал… От железнодорожников мы узнали, что километров за пятьдесят от нашей станции отцепились два последних вагона с военным снаряжением. И что прицеплены они были будто бы не как положено.
— Ты, Тимоша, не горюй, — успокаивал Тимоху дядя Костя, — Авдея долго держать не должны… По всей линии сцепщиков арестовали… Вагоны могли отцепить на любой станции.
Так оно и вышло: через четыре дня Авдея выпустили. Но в городе он был недолго. Осенью его «забрили» в солдаты.
Наступил 1917 год.
В январе забуранило. Ветер гулял по улицам, пролизывая до костей плохо одетых, срывал с давно нечиненных крыш ветхое, ржавое железо. По ночам неоторвавшиеся листы так грохотали, что казалось, будто в городок наш пришла война.
