Платоновна, ног под собой не чуя от радости, уже и стол накрыла голубой клеенкой, и самовар поставила, и, понимая душевное состояние сына, уверяла:
— Жива она, Егорушка, уж бабка-то Онисья мимо не скажет, хожу к ней ворожить на картах. Лучше-то ее здесь никто не ворожит. Дня три всего как была у нее, про тебя ворожила: "Жди, говорит, Платоновна, скорая дорога ему в собственный дом". Как в воду глядела. И про Настю: жива она, при больной постели находится.
Зашел Ермоха, раздеваясь, понял, о чем речь, и тоже принялся успокаивать Егора:
— Приедет, куда она денется. Письмо-то от нее пришло осенесь из Благовещенского городу, а ить это не ближнее место! К тому же и езда теперь по железке не приведи господи какая.
Егор и сам понимал это и, как ни тяжко было на душе, пересилил себя, смирился с мыслью:
— Ничего не поделаешь, будем ждать.
Утешало Егора то, что хоть дети-то его при нем теперь. Наташа и родилась без него, и впервые в ее недолгой жизни сидит на руках отца. Она уже не чужается его, ручонками к нему тянется и головкой приникает к груди. Это маленькое, такое дорогое, родное существо словно отогрело Егора, и на душе у него посветлело, и мрачные мысли улетучились.
"Приедет наша мамка, приедет", — мысленно уверяет он сам себя, невпопад отвечает Ермохе. Старик сидит рядом все такой же жилистый, крепкий как дуб, годы словно не касались его, пролетая мимо. Повеселевшая и вроде помолодевшая Платоновна хлопочет в кути, украдкой посматривая на сына, на внучат.
А Егор насмотреться не может на дочку, твердой, загрубелой рукой гладит мягкие, заплетенные в косичку волосенки, другой рукой привлекает к себе сына. А тот, придя из школы, уже приобвык, ознакомился, рассказывает отцу:
_ А в школе у нас икону сняли, унесли куда-то. Дядя Федор приходил потом в класс, ишо с ним два старика, ругали Миколая Иваныча шибко. А назавтра много учеников не пришло в школу.
— Не пришли?
— Ага, меня бабушка тоже не отпустила. Говорит, вас там добру пне научат, только на собак брехать.
— Потом-то разрешила?
— Микола Иваныч к нам приходил, поговорил с бабушкой, она и сказала: "Ходи учись". Она мне сумку сшила, две китрадки купила, карандаш, букварь.
Букварь — первая книжка в этой избе за всю ее долгую историю. Вот и грамотеи свои появились! Было чему удивиться старым людям.
Наташка уснула на руках у отца, а ему отнести ее в постельку не хочется. Егорка продолжал рассказывать: поведал он, что дедушка Ермоха саночки ему смастерил и как он теперь ходит кататься на них к старой березе. Не знает мальчик о том, как дороги эти рассказы отцу, как сердце его млеет от радости.
— У нас теперича комсомольцы есть, — продолжает рассказывать мальчик. — Самый-то главный у них Ваньча Воронов. Большие ребята ходят к ним и Миколай Иванович. А меня бабушка не пускает! Бабушка говорит, что они богу не молятся.
— Ну и какая беда? Нет, сынок, ходить к ним надо, ребята они хорошие. С бабушкой мы договоримся, вместе к ним сходим.
У Егорки глазенки блестят от радости. Видно, он еще хочет спросить что-то и не может решиться, переминается с ноги на ногу. Наконец осмелился, оглянувшись на Платоновну, спросил шепотком:
— А верно говорят, что бога нету?
Егор, улыбаясь, погладил сына по всклокоченной русой головенке.
— В другой раз поговорим об этом, ладно?
Мальчик согласно кивнул головой и, помолчав, заговорил с грустинкой в голосе:
— Китрадка у меня скоро кончится, чистых-то в ней только два листика осталось.
И так тяжелехонько вздохнул при этом, с такой тоской во взгляде отвернулся к окну, что у Егора, огрубевшего сердцем в боях и жестоких рубках, слезы навернулись на глаза, слезы от такой, казалось бы, пустяковой горести сына. Он незаметно вытер глаза ладонью, сказал изменившимся голосом:
— Будут у тебя, сынок, тетради, книжки всякие. Учись хорошенько. И жизнь будет другая, и судьба не такая, как у нас с дядей Ермохой.
— А какая она была у вас?
— Об этом, брат, долго рассказывать. Вот подрастешь, выучишься грамоте, прочитаешь об этом в книгах, ну и мы с дедом Ермохой рассказывать будем.
К вечеру старая изба Платоновны наполнилась гостями; родственников, соседей, друзей понабилось как на свадьбе. Порасселись на скамьях, на полу, накурили — не продохнуть, пришлось и двери приоткрыть, и отдушину — дыру в стене над печью. Разговоры, поздравления.
— С приходом, Егор Матвеич!
— Платоновна, дядя Ермоха, с гостем вас!
— Навоевались, значит!
— Да уж докудова же, хватит!
— Игнашку моего не доводилось видеть? Говорят, будто молодых-то задерживают, чтобы дослужить ишо в легулярной армии сколь положено? Стало быть, верно?
— Про житье-то? Да как тебе сказать, живем… что ни дальше, то хуже. Уж на што простая продукта соль, и той не стало.
— Да оно и солить-то особенно нечего.
— Так вить без соли-то и хлеб не хлеб.
— Э, кабы только соль, это бы ишо полбеды! Вить чего ни хвати, того и нету! Даже денег-то нет своих у новой власти!
— В самом деле, уж на што никудышна власть была при Семенове, а деньги, голубки ихние, все-таки были!
