— Ладно. Серебро царского чекану в ходу, а почему уценили-то его так? Намедни потребовали с меня налог — два рубля сорок копеек. Отправил старуху на станцию, увезла молока мороженого, яичек туда, наторговала на три с полтиной мелким серебром. Приношу к писарю, отсчитал два сорок, подаю. "Мало, говорит, старик! Теперь за рупь-то надо два семьдесят серебром". Да где же нам их набрать-то? Ить это беда!
— Ничего, дядя Ефим, будут у нас и деньги свои, и соль, и чай, и всякие товары появятся.
— Сват Иван вчера рассказывал. Дак вот, будто Ленин в Москве новое дело придумал насщет торговли. Забыл вот только название, такое мудреное — дай бог памяти.
— Нэп, наверное.
— Во-во, он самый. Да-а, собрал, значит, товарищ Ленин кооперативщиков и всяких торговых начальников у себя в Кремле и давай хвоста им крутить за плохие дела. А напоследок сказал: "Вот мы тут такой приговор написали, чтобы разрешить бывшим купцам и буржуям по-прежнему торговать, магазины открыть. А вы, говорит, смотрите да ума набирайтесь, чтобы года через два все у нас появилось — и товары всякие, и чтобы торговать вы наловчились".
— А что, и в самом деле так! Трофим вот в Чите своими глазами видел, как в магазинах этих прикащики за прилавками аршинами товар меряют. Полки ломятся — и сатины разные, ситцы, кашемир… Ну, конечно, дорого все, не по карману нашему брату.
— Расея-то матушка откололась от нас теперича начисто, потому как у нас государство новое образовалось. И правительство свое, и флаг, он хоть и красный, а поверху заплата синяя! Видали небось, кто в станице бывал.
— Да и у нас в ревкоме такой же повесили.
— К чему же это? Пришили бы уж целиком полосу, а то заплатка.
— Э, дядя Меркуха, если по целой полосе пришивать, товару синего много потребуется, а где его взять.
— Рази што так.
Пока старики разговаривали, судили да рядили, Ермоха самогону достал две бутыли. Платоновна собрала на стол, сала соленого нарезала, капусты квашеной, картошки вареной, огурцов. И хоть тесновато, но все уселись за двумя столами, на скамьях, на досках, положенных на табуреты. Наполнили самогоном стаканы, и веселая пирушка на встрече служивого началась, как ей положено.
Поздно улеглись спать после гулянки. Когда Егор, спавший на полу рядом с Ермохой, проснулся, за окнами еще темнела ночь. А в избе уже топилась печь, Платоновна пекла колоба. Ермохи в избе не было. Егор, зевая и потягиваясь, сел на постели.
— А где дядя Ермоха?
— Проруби чистит на Ингоде.
— И каждое утро подымается в эдакую рань?
— А как же, коней-то рано гоняют поить. Кому в лес ехать, кому на сено.
— Да-а, веселая работенка. Сколь же ему платят за это?
— По пятнадцать копеек со скотины и с коней!
— За всю зиму? Не густо!
— Ну, ишо четверо мягких.
— Хлеба, значит, печеного. Он что же, сам его должен собирать?
— Сам, запрягет коня в сани… короб на них поставит и едет по селу.
Ловко орудуя сковородником, Платоновна снимает колоб со сковороды, наливает на нее тесто и в печь. Ей и с сыном-то поговорить хочется. И надо колобов успеть напечь, пока не протопилась печка.
Вскоре появился Ермоха. От шубы его и унтов в избе потянуло холодом.
— Мороз седни ядреный, — ворчал он, обрывая с бороды льдинки. — Копотит так, что и улицы не видать.
— Замерз, дядя Ермоха?
— Здорово живем! Я што, урод? Али лодырь какой, чтобы на работе мерзнуть?
Чай пили при свете топившейся печки. После завтрака Ермоха, раскурив трубку, подсел к Егору.
— Конь у тебя важнецкий, — заговорил он, попыхивая табачным дымом: — Адали тот первый твой, Гнедко.
— Конь добрый.
— Спросить тебя хочу. Оно вроде и неудобно, да ничего не поделаешь, надо.
— Чего такое?
— Третьи сани надо оборудовать. А то коней у нас три теперь, а саней двое! Полозья у меня есть, копылья с осени посадил, хочу затащить все ото в избу севодни, вязья в печке распарить и обогнуть. Оно и тесновато в избе-то, но управимся. Хомут, седелку, это я выпрошу у Демида на время. И завтра на трех поеду. Полным хозяином, душа радуется!
— В лес-то я теперь буду ездить, дядя Ермоха. Докуда тебе в полный гуж-то робить. Поработал свою долюшку, хватит, отдыхай теперь да около дому что-нибудь потихоньку поделывай, по-стариковски.
— Ты меня в старики не записывай, — обиделся Ермоха и с таким усердием принялся выколачивать трубку о подоконник, словно гвоздь ею вколачивал. — Рано мне ишо на гобчике отлеживаться. Пока руки-ноги гнутся, работать буду, и ты меня не уговаривай.
— Дядя Ермоха, я тебе же лучше хочу.
— А того ты не подумал, поехать на своих конях да для себя! Радость-то для меня какая! Всю жизнь на чужого дядю робил. А нынче хозяином стал, слободным человеком! Эх, Егор, Егор, как ты этого не поймешь.
— Так вить мне-то стыдно будет, ты в лес поедешь, а я дома околачиваться буду. Это как?
