— Рудаков, Ванчо! — обрадованный встречей, Ермоха то принимался обнимать молодого друга, целовать, то, чуть отстраняя от себя, любовался им, восхищаясь. — Какой ты, брат, стал важнецкий, а! В командирах ходишь, сотней небось командуешь? Как ты сказал — эскадроном? Да это, поди, все равно? То-то, ох, приеду домой уж и порасскажу…
— Дядя Ермоха, — Рудаков, улыбаясь, похлопал старика по плечу, — мне ведь некогда, к командиру полка вызывают срочно. Будет время, я разыщу тебя здесь, тогда уж и поговорим, — и, подхватив левой рукой шашку, чуть не бегом устремился мимо обозных телег в улицу.
Ермоха проводил его взглядом, обернулся к молча стоящему Якову:
— Ну што? Понял теперь, какой я есть шпиён? Эх ты-ы, чадо мамино. — И снова поднял седло, развернул войлочный подседельник и, тыча пальцем в твердые натеки грязи и пота, поднял голос: — Это што-о? Не видел, наездник чертов! Тебе не на коне ездить, а в пешехоте топать. Сейчас смени потник, а то и Рыжка не получишь!
— Ладно, — угрюмо буркнул Яков, не двигаясь с места.
— Иди, иди, не стой! Русским языком сказано, потник раздобудь новый или козлину[8], ступай.
В село на Урове Ермоха прибыл перед вечером. Солнце еще не закатилось, по улице, впереди Ермохи, лениво брели отставшие от стада коровы, кое-где видны возы со снопами припозднившихся сельчан, на гумнах желтеют клади заскирдованного хлеба. Против старого пятистенного дома с замшелой крышей Ермоха остановился, привернув переднего коня к оглобле, прошел в незакрытые ворота. При первом же взгляде на просторную, заросшую лебедой ограду Ермоха определил, что в доме нет хозяина, потому и усадьба в такой запущенности. Там, где когда-то была поленница дров, теперь чернеет пустое место, засоренное мелкой щепой, да обрубок слеги лежит на чурке, а рядом на земле валяется топор. Поодаль, чуть видные в засохшей по-осеннему лебеде, лежат бороны, одиноко торчит телега, а на гумне не желтеют клади снопов.
Из двора с ведром молока и подойником в руках вышла хозяйка дома — черноволосая, полная женщина. Ермоха поприветствовал ее, попросил разрешения на ночевку.
— Заезжай, ночуй, — кивнула головой хозяйка и, не сказав больше ни слова, прошла в дом.
В избе, когда зашел туда Ермоха, управившись с лошадьми, хозяйка уже хлопотала возле печки, сапогом раздувая самовар. На скамье возле стола сидела седовласая старушка в черном платье и коричневой косынке. Две русоголовые девочки, сидя на печке, с любопытством уставились на чужого человека.
— Проходи, садись, — сказала старушка, ответив на приветствие Ермохи, — да скажись, чей, откудова?
— Издалека, бабушка, в подводах вот уже третью неделю обретаюсь.
— Звать-то как тебя, величать?
— Э-э, бабушка, сроду меня никто не величал. Ермохой зовут, только и всего.
К ужину хозяйка приготовила жареной картошки со сметаной, а вместо чаю густо заваренной чаги с молоком.
Словоохотливая старуха рассказала Ермохе о своем житье-бытье, что сам хозяин дома, сын ее Петро, с ранней весны ушел в партизаны, что хлеб посеять помогли им двоюродные братья Петра, они же помогали невестке и на покосе.
— А в страду-то, — продолжала бабушка, — целый полк красных стоял у нас ден пять, ездили партизаны-то на пашни, помогали одиноким бабам да старикам, и нам помогли на жнитве-то хорошо, дай им бог здоровья. А вот с кладевом[9] худо дело. Братовья-то и помогли бы, своя работа стоит, замучили сердешных в подводах этих, будь они прокляты. Вот и горюют снопы наши на пашнях! Как и быть, ума в голове нету.
— Худо, бабушка, без мужика-то в доме, худо. Внуков-то у тебя, стало быть, нету?
— Есть внучонок, Мишей звать, побежал где-то сети ставить на рябков. Двенадцать годков ему в Михайлов день, какой из него работник! По дровишки-то может ездить на одной, да и сено хоть небольшой воз да наложит, ну а снопы где же ему, малой ишо.
Слушает Ермоха горестный рассказ бабушки, поддакивает и думает про себя: "Как же жить-то они будут? Не вывезут снопы теперь, а зимой и вовсе гречиху занесет снегом, пропадет! Хоть впору оставаться здесь, помочь бедным людям! Да и то сказать, куда мне спешить? Што у меня в Антоновке, семеро по лавкам? А работников у Шакала и без меня хватит!"
С этими мыслями и спать отправился Ермоха. На предложение хозяйки устроить ему постель в горнице махнул рукой:
— Спасибо, Марья Михайловна, я уж лучше на дворе, возле коней. Холодов пока што больших нету, да и шуба у меня теплая, в телеге, на сене, милое дело, — и, пожелав хозяевам спокойной ночи, вышел.
Проснулся Ермоха рано, разбудил его стукоток и скрип немазаной телеги раностава. Желание остаться здесь, поработать несколько деньков укоренилось в нем накрепко, и уже не терпелось ему поскорее приниматься за дело.
"Самое бы теперь запрягать да ехать на пашню, — подумал он, прислушиваясь к знакомому, приятному для его слуха перестуку колес в улице, — да как поедешь-то? И телеги ишо не налажены для возки снопов, и гумно не расчищено! А время идет, спешить надо, спешить!"
