А война после богдатского боя как будто пошла на убыль, не стало слышно грохота далекой и близкой орудийной пальбы, домой возвращались коневозчики, в село потянулись с полей вереницы возов со снопами, на гумнах множились золотистые клади. Управившись со скирдовкой и смолов на водяной мельнице четыре мешка пшеницы, Ермоха стал готовиться к отъезду, но решил еще помочь хозяевам обмолотить гречиху. После того как за неполных два дня управились с молотьбой, вновь загрустила хозяйка дома, уже не радуют ее и высокие клади снопов на гумне, и большой ворох намолоченной гречихи, возле которого деловито похаживал Ермоха с лопатой в руках, приглаживая его, подправлял, словно готовился оставить его в этаком виде на всю зиму.
В тягостном молчании проходил в этот день и обед. Хотя Ермоха и не объявил еще об отъезде, но все понимали это и без слов. Все они за это время успели привыкнуть к нему, как к родному, и тяжко было с ним расставаться. Да и самому Ермохе уже не хотелось уезжать, но время подгоняет, И все же в голове ворохнулась мыслишка: "А не остаться ли еще на денек?"
— Провеять надо бы гречуху-то, а тут ветру нету, — заговорил он после обеда, набивая табаком трубку, — Когда не надо, так его прорвет, што и удержу нету. Что делать, ума не приложу? Оставить ее в вороху, вам с нею не справиться!
— Останься, дедушка Ермоха, — неожиданно заявил Мишка, присаживаясь рядом, трогая старика за локоть. — Насовсем оставайся, дедуся, ладно?
И столько в голосе мальчика было мольбы, так жалобно глянул он на Ермоху, приникнув к нему щекой, что старику стало не по себе, глаза его увлажнились, он вытер их рукавом рубахи, погладил мальчика по голове шершавой, жесткой ладонью.
— Не можно, Мишенька, голос старика сорвался, охрип, — я и сам, брат… кабы на своей воле… а то вить хозяин ждет… Да-а. Завтра хотел отправляться, но раз такое дело, побуду у вас ишо денек. Может, ветер подует, гречуху провею…
— Да господь с ней, дядя Ермоха, — заговорила бабушка, — и не провеешь, так не беда, обойдемся, помогут добрые люди! Лучше отдохни перед дорогой-то, в баньке попарься, а мы тебе подорожников настряпаем, калачиков да шанежек творожных. Вот и ладно будет в дороге-то.
И словно солнечный луч осветил помрачневший дом, все повеселели, как будто бы один день отсрочки Ермохиного отъезда был для них большим праздником.
Сумеречным, осенним вечером прибыл Ермоха в Антоновку. Остановив лошадей против зимовья, Ермоха сбросил с себя доху, постоял возле телеги, ожидая, что сейчас появится хозяин, начнутся расспросы. А в хозяйстве здесь все в полном порядке, что Ермоха определил с первого же взгляда, уже не только весь хлеб вывезен с полей, но и сено с ближних покосов, потому и торчат в ограде всего две разъезжих телеги! Значит, все остальные уже упрятаны в большую завозню и будут стоять там до будущей осени. Через дворы и заборы на фоне яркой зари увидел Ермоха большой зарод сена, овса, зеленки, а еще дальше на гумне крутобокие хребтины заскирдованного хлеба. Молотить еще не начинали, к этой работе приступят только на ледяном току.
Хозяин так и не появился, а идти к нему в дом Ермоха тоже не захотел, и, привернув переднего коня к оглобле, он отправился в зимовье. Там, в кутнем углу, освещенном настенной семилинейной лампой, ужинали работники — рыжий Никита, Антон и двое подростков. На столе перед ними большая глиняная миска, из которой они деревянными ложками хлебали жирные, вкусно пахнущие щи. Скотница Матрена только что поставила на стол горшок гречневой каши, как в зимовье появился Ермоха. Приезду старого батрака, с которым все они свыклись за годы совместной работы, обрадовались и накинулись на старика с расспросами, на которые он и отвечать не успевал.
— Раздевайся, дядя Ермоха, да садись с нами за стол, — всех перекрыл своим басом Никита, — Коней-то мы выпрягем, уберем как надо, а ты уж отдыхай с дороги, щец горячих поешь.
— Где так долго пребывал?
— Мы уж тебя потеряли! Ить это беда, с которой поры уехал и как в воду канул!
— Скучно стало без тебя, дядя Ермоха! Шакал-то часто про тебя вспоминал!
— Все больше о конях он печалился! А мы-то промеж себя толкуем — черт с ними и с конями, лишь бы дядя Ермоха живой да здоровый возвернулся! Да ты садись к столу-то, садись.
— А у нас горе-то какое, дядя Ермоха, не приведи господь, — подливая в миску щей, вздохнула Матрена, — Хозяйку-то нашу, Настасью Федоровну, зарестовали каратели.
— Ка-ак? — от удивления у Ермохи даже ложка выпада из рук. — Рестовали? За што?
— Да ни за што! Известное дело, времена-то какие подошли! На станции в тот же день забрали Соколова да ишо каких-то, увезли всех, а куда? Одному богу известно.
— А Шакал, он-то што, неужто не заступился?
— Э-э, Шакал, — зло рассмеялся Никита, я так думаю, што это он и науськал на нее казнителей семеновских.
— Боже ты мой, што творится на белом свете! — ухватившись руками за голову и облокотившись на стол, Ермоха надолго замолчал.
