Спать Ермохе уже расхотелось, и, едва начало светать, он был уже на ногах. В неизменном своем ергаче неопределенного цвета, в мерлушковой шапке и рукавицах, он первым делом сводил на водопой лошадей и, привязав их к телегам, добавил сена. Умывшись холодной водой, утерся кушаком, огляделся. К этому времени совсем рассвело; нежно-розовой зарей окрасился небосклон на востоке; легкий, бодрящий морозец припудрил землю, изгородь, крыши домов и телеги серебристым пушком инея; чудесно пахло сеном и дегтем от телег.
Ермоха послушал, как по селу разноголосо горланят петухи, и, разыскав в сарае лопату, отправился на гумно расчищать ток.
На восходе солнца хозяйка пошла доить корову и, проходя мимо телег, удивилась, не увидев там Ермоху. Постояла она возле телег и, начиная догадываться, мимо коровьей стайки прошла на гумно. А Ермоха в грязной ситцевой рубахе — ергач висел на колу — так увлекся работой, старательно подрезая лопатой заветошевшую травку, что и не заметил, как к пряслу подошла хозяйка.
— С добрым утром, — приветствовала она самозванного работника.
Вздрогнув от неожиданности, Ермоха выпрямился, ответил, оглянувшись:
— С веселым днем.
— Вы что же, дядя Ермоха, помочь мне надумали?
— Да вот надумал, — развел руками Ермоха и продолжал: — Гумно-то расчищу да телегу примусь налаживать, чтобы утром с мальцом твоим по снопы поехать.
— Ой, да что вы, дядя Ермоха! — всплеснула руками обрадованная женщина. — Неужто правда это?
— А чего же, я ишо вечерось надумал остаться у вас на недельку, помочь в хозяйстве.
— Как бы это было хорошо-то, дядя Ермоха! — И, грустно улыбнувшись, покачала головой, — Только ведь заплатить-то будет нечем зa труды ваши, живем-то сами видите как.
— Христос с тобой, Михайловна, не надо мне с тебя никакой платы. Мне, моя голубушка, хоть и не ахти какая, а все же идет плата от хозяина, двадцатый год у него в работниках состою. Торопиться мне ехать к нему нечего, там и без меня дело не станет, теперь у него и хлеб весь в кладях, и гречуха обмолочена. Вот и пусть он думает, что я где-то в обозе нахожусь, а я тут у тебя пороблю спокойнечко.
Обрадованная хозяйка, не зная, как и благодарить Ермоху, побежала доить скорее корову да рассказывать свекрови про дарового работника, который словно с неба свалился к ним в лице старика Ермохи.
В этот день Ермоха, покончив с расчисткой тока, приспособил для возки снопов хозяйскую и свои три телеги, приладил к ним пяльцы, передовки, приготовил бастрики, веревки, и на следующее утро, еще не светало, а он уже выезжал на четырех телегах за снопами. Дороги на пашни он не знал, а потому рядом с ним на передней телеге ехал хозяйский сын Мишка. Разбуженный так рано, мальчуган, кутаясь в отцовский полушубок поверх ватника, боролся с одолевающей его дремой, засыпал, и Ермохе то и дело приходилось его будить:
— Мишатка, ну! Вот опять отворот чернеет, куда тут?
Мальчик, очнувшись, таращит глаза в темноту, зевая, показывает рукой: прямо.
— И долго так ехать?
— Ехать-то? Аж до самого камню.
— До какого камню? Да не спи ты, говори толком. Што это за камень, спрашиваю?
— Камень-то? Сопка такая каменистая, скала.
— Та-ак.
— Вот как доедем до нее, в энту сторону отворот будет, — мальчик рукавом полушубка показывает налево, — там наши пашпи, на елане. — И снова засыпает, привалясь головой к облучине.
В это утро хозяйка не слышала, как Ермоха разбудил Мишку, спавшего на лавке в горнице, как они запрягали лошадей и уехали на пашню. Проснулась она на рассвете и, накинув на плечи старенькую, ватную куртку, вышла на крыльцо. Светало, пели вторые петухи, телег в ограде не было, лишь следы колес и копыт темнели на заиндевелом песке и пожухлой травке-чушатнике.
— Раненько поднялись мужики наши, поеживаясь от утреннего холодка и довольно улыбаясь, вслух сказала хозяйка. — Пойти затопить печь да квашню примесить, приедут скоро.
Она с вечера завела небольшую квашонку из гречневой муки, чтоб к завтраку напечь и угостить работников колобами со сметаной.
Со снопами Ермоха приехал на восходе солнца. Развязав первый воз, сняв с него бастрик, принялся обосновывать первую кладь. Делал он это обстоятельно, по-хозяйски, ровно, как по линейке, укладывал ряды снопов, прихлопывал их с гузна рукавицей. Снопы ему на кладь, ловко орудуя вилами, подавала сама хозяйка. Все это утро лицо ее светилось радостью, розовело на скулах, все ее радовало: и этот удивительный, невесть откуда появившийся старик, да еще и со своими лошадьми в придачу, и тяжелые снопы пшеницы.
"Пуда по два с суслону сыпапет ноне пшеница", думает она про себя, счастливо улыбаясь, и сноп за снопом кидает на кладь Ермохе.
