Погода к этому времени вновь круто изменилась к худшему: морозы ударили такие жестокие, что воробьи замерзали на лету, трещал, гулко лопался торосистый лед на Ононе, а днем окрестности тонули в мглистом мареве, от которого тайга, березовые рощи, колки, прибрежные тальники и черемуха одевались пушистым куржаком. Злится лютая стужа, и кажется, что все вокруг: лес, река, заснеженные сопки и пади — все покорилось морозу, застыло в безмолвном величии. Попрятались куда-то воробьи, в снег зарываются от холода тетерева и рябчики. Только Макару с его конниками и такие морозы нипочем! Как раз в это время напал он на центральное село Разгуляевской станицы и после короткого боя овладел им, вышибив оттуда белоказачий полк и дружину двух приононских станиц. Здесь Макар решил дать людям и лошадям отдых на денек-другой после больших переходов.
Село большое, богатое, потому и немало в нем хозяев, что смотрели на партизан с плохо скрытой ненавистью, но поневоле принимали их у себя в доме, кормили, за глаза ругая "краснопузых" на чем свет стоит. В числе таких был Лука Иванович Демидов, дом которого под цинковой крышей красовался посреди села, напротив станичного правления и школы. Встречаться с красными с глазу на глаз Луке Ивановичу еще не приходилось ни разу. Три сына его служили у белых: старший в станичной дружине, младшие в номерных полках, а к красным подались два его работника, с которыми был он не в ладах и боялся их пуще огня. Поэтому всякий раз, когда станицу занимали красные, Лука отступал вместе с войсками белых, оставляя хозяйство на попечение жены — дородной, домовитой Акулины Степановны. Убежал бы он и на этот раз, да не успел: подвела природная жадность.
Еще во время боя понял Лука, что не удержать белым станицу, что не зря их обозы тронулись к выезду за околицу. В момент собрался Лука, побежал к соседу Платону Субботину, в отступ они всегда уезжали вместе. У Платона также не было желания встречаться с красными, но больше всего боялся он главаря партизан — Макара Якимова. Минувшим летом, будучи в обозе у белых, побывал Платон на родине Макара в Онон-Борзинской станице. Каких он там дел понатворил, осталось тайной, но Лука Иванович знал, что привел Платон оттуда саврасого коня, запряженного в добротную телегу на железном ходу, да кое-чего еще прихватил Платон на память о красном командире. С той поры при одном лишь упоминании о Макаре Якимове бледнел он лицом, поэтому охотно согласился составить Луке компанию. В просторную, обитую кожей кошеву Платон запряг якимовского савраску, пристяжными пошли рыжий и каурый бегунцы Луки Ивановича.
Как ни торопились старики, но пока они запрягли лошадей, уложили в кошеву продукты на дорогу, кое-чего из одежи, белые отступили, оставленные ими сопки заняли красные. По улице галопом промчалась последняя прикрывающая обозы сотня дружины, сплошь состоящая из старых казаков Красноярской станицы.
— Это куда же понесло их сломя голову? — встревожился Платон. — Уж не красные ли на сопке-то вон?
— Не может быть, — усомнился Лука и, посмотрев в ту сторону, куда указывал Платон, постарался успокоить соседа — Не-ет, наши там, как раз та сотня, которой есаул командует, что у меня на фатере стоит. Ежели отступать зачнут, так уж домой-то он забежит, шинель его висит в горнице, бинки лежат на столе, ишо кое-чего в сумах под кроватью запихано. Не бросит же он свое имущество.
— А ежели его уже в живых нету? Он, может быть, уж наскрозь промерз под кустом где-нибудь. Давай живее собирайся, нечего тут рассусоливать. Mнe с красными ручкаться совсем не желательно, у меня второй головы нету в запасе.
Едем, согласился Лука, — ты ноги-то подбей коням[10], а я домой на минутку, накажу старухе кое-что по домашности.
Лука торопливо вышел из ограды соседа и, охнув от неожиданности, остановился. Недалеко от его усадьбы лежали брошенные белыми сани со сломанным полозом, а на них четыре куля, очевидно с овсом, и катушка толстой медной проволоки. Увидев такое, Лука рысцой побежал к саням, ухватился за катушку.
Экую добро бросили, дур-раки, пудов шесть будет, не меньше, — бормотал он, озираясь по сторонам, с трудом выворачивая из саней тяжелую катушку.
Он уже подкатывал проволоку к дому, намереваясь втолкнуть ее в ограду и наказать невесткам, чтобы упрятали в солому приобретенное добро, но в это время услышал разгневанный голос Платона.
— Лука-а! — орал Платой, размахивая руками, и, подбежав к соседу, ухватил его за полу дохи. — Ты што вытворяешь тут? Под убой подвести хотишь!
Оторвавшись от проволоки, Лука выпрямился, руки его просительно прижались к груди.
— Платон Фомич, ты глянь на проволоку-то! Да тут нам с тобой тяжей к телегам на всю жизнь хватит, а тяжи-то какие… им износу не будет.
— "Тяжи", — поредразнил соседа Платон, — а ежели красные из наших кишков тяжей наделают, им будет износ?
— Платон Фомич…
— Пошел к черту! Оставайся тут, встречай красных, — Платон круто повернулся, побежал к дому.
