— Да уж рады не рады, а принимать приходится, — рассмеялся казак, — Но мы недолго побудем у вас, денек-два, да и смоемся. Вот чайку бы нам, хозяюшки, горячего, с морозу-то.
— Чай готов, раздевайтесь, проходите к столу.
— Вот хорошо-то, спасибо, хозяюшки.
Казак начал освобождаться от оружия, раздеваться.
Занавеска не вплотную подходила к стенке, и в образовавшуюся щель Лука видел, как, сняв с себя карабин, казак поставил его в угол вместе с шашкой, а на прибитые около двери сохатиные рога повесил маузер в деревянной кобуре.
"Неужто комиссар?" — только и успел подумать Лука, так как в это время на крыльце, в сенях затопали, загомонили и в распахнутые двери вместе с клубами морозного воздуха ввалилась целая толпа непрошеных гостей. В комнате стало тесно, шумно, партизаны, раздеваясь, громко разговаривая, винтовки ставили в угол, а полушубки, шашки, патронташи покидали в одну кучу на кровать. Только один, небольшого роста, русобородый партизан шапку с рукавицами решил положить на печь и, приподняв занавеску, увидел там Луку.
— Здорово, хозяин, захворал, что ли?
— Х-х-вораю, — заикаясь, ответил Лука и, собравшись с духом, добавил: — Лихорадкой, товарищ… мучаюсь… вторую неделю.
— А ты бы осиновой коры настоял на спирту, дерябнул стакан да в бане попарился, и как рукой сняло бы.
— Попробую.
Русобородый поспешил в горницу, где кипел, не переставал разговор; разгоряченные боем, забородатевшие люди с обветренными, багровыми от мороза лицами усаживались вокруг двух вместе сдвинутых столов. Все они были еще во власти только что пережитых событий, вспоминали их, перебивая один другого.
Лука, как ни старался прислушаться к разговорам, улавливал лишь отдельные слова и фразы.
— …а тут, как назло, патрон на перекос пошел.
— Троих из нашего эскадрона…
— …только мы выскочили на гребень, смотрю…
— Ну, кабы Десятый полк не опоздал, тут бы им…
Разговор поутих, лишь когда молодухи поставили на стол ведерную кастрюлю с чаем и полное решето мороженых калачей, а старуха на двух тарелках принесла нарезанное ломтиками свиное сало.
В это время Лука Иванович, сидя на печке, разувался. "Раз сказался больным, должен быть босиком, — думал он, стягивая с ног унты, — кто же болеет в обутках-то". Страх у него прошел, и, разувшись, он отодвинул занавеску, сел, спустив с печки босые ноги.
Когда партизаны, насытившись, стали выходить из-за стола, русобородый опять подошел к Луке и даже угостил его табаком. Лука Иванович осмелел настолько, что сам заговорил с партизаном, спросил, кто у них командир. Партизан, раскуривая трубку, кивком головы показал на чернобородого, в заплечных ремнях и с наганом на боку.
— Это вот нашего Пятого полка командир Чугуевский Андрей Ефимыч, большевик заядлый! При царизме семь лет каторги отбыл за политику. Башка, да и командир геройский! Из казаков Догьинской станицы.
— А энтот вон? — показал Лука на скуластого казака. — Тоже, видать, начальник?
— Этот у нас самый главный, Макарша!
У Луки от удивления словно язык отвалился. Молча глядел он на Макара и через силу выдавил из себя:
— Неужто… Якимов?
— Он самый, Якимов Макар Михайлович.
Партизан говорил еще что-то, но Лука уже не слушал.
— Вот тебе на-а! — кое-как придя в себя, изумленно шептал он, глядя на красного комбрига широко раскрытыми глазами. — Насказали про Якимова черт-те сколько, а он… обнаковенный казак! Вот и слушай чужих умов!
Уже третий день находятся в селе партизаны кавбригады Макара Якимова. Уставшие от боев и походов люди отогревались в теплых избах станичников, мылись в банях, чинили обувь, сбрую, перековывали лошадей, благо что в селе четыре кузницы.
Лука Иванович настолько попривык к "краснюкам", что уже не боялся их, не прикидывался больным и по-прежнему распоряжался всем в своем хозяйстве. Сокрушенно вздыхал он, крякал с досады, когда его постояльцы усаживались за столы и невестки ставили перед ними ведерный чугун щей, чай и целый турсук калачей.
"Как, скажи, с молотьбы пришли, окаянные, — мысленно костерил он непрошеных гостей. — Не дай бог, заживутся надолго, так они меня с руками и с ногами съедят".
Но больше всего досадили постояльцы Луке тем, что обнаружили-таки зеленое, острешное сено, так искусно спрятанное им под стогом соломы, и кормили теперь коней своих острецом, который берег он к весне.
— Ханул вострец, штоб им подавиться, нехристям проклятым, — жаловался он старухе своей, темнея лицом от злости. — А все этот черномазый в плисовых штанах, штоб его громом убило! Он, видать, цыган, а разве от цыгана сено спрячешь! Он его под землей разыщет. Штоб ему, проклятому, первая пуля в лоб за обиды наши кровные!
Старуха лишь вздыхала в ответ да спрашивала:
— Долго ишо пробудут они у нас?
— Холера их знает! Про наших-то чегой-то ни слуху ни Духу.
