Пришлось Луке попуститься своей находкой. Горестно вздыхая, посмотрел он на проволоку и, махнув рукой, поспешил за соседом. А тот уже открыл ворота, вывел в улицу тройку. Надев доху, Лука уселся в задке кошевы, а Платон, продолжая ругать соседа, вскочил на переднее сиденье, разобрал вожжи и, натянув их, подождал бегущего из двора сына-подростка.
— Тятя! — кричал запыхавшийся мальчик, рукой показывая на гору, — На сопке-то красный флаг!
— Дождались-таки, матери твоей сто чертей! — зло выкрикнул Платон и, размахнувшись, задал тройке кнута.
Никогда в жизни не приходилось Луке ездить таким бешеным аллюром, как сегодня. Вихрем мчался саврасый, еле поспевая за ним, пристяжные вытягивались в струнку. От быстрого бега в гривах лошадей свистел ветер, мимо мелькали дома, усадьбы сельчан. Уже на окраине села Лука увидел далеко впереди отступающих, рассыпанных лавой казаков, и тут слух его резанул зарокотавший справа на горе пулемет. Будто оборвалось что-то в груди у Луки. "Не уйти… убьют…" — мелькнула мыслишка, и, холодея от страха, он ухватил за рукав Платона:
— Вертай… Платон… вертай… обратно…
— Отстань! — крутнул головой Платон, огрев кнутом левую пристяжку.
Оборвав на груди завязки, Лука рванул с себя доху, кулем вывалился из кошевы и на четвереньках пополз к ближнему, обнесенному плетнем огороду.
Платон и не заметил, как из кошевы выпал сосед, продолжал нахлестывать лошадей, хотя они и так мчались во весь дух по укатанному проселку. Но не быстрый бег лошадей унес Платона от смерти, спасло его то, что в это время у красного пулеметчика кончились патроны. Скрипнув зубами от досады и злости, пулеметчик сорвал с плеча винтовку, но тройка нырнула под увал, еще раз показалась на пригорке и скрылась за поворотом, где начиналась березовая роща.
А в это время Лука Иванович, пригибаясь возле плетней и заборов, мчался к своему дому с таким проворством, с каким вряд ли бегал даже в пору ранней молодости. Теперь уж ему было не до проволоки, которая все еще лежала около ворот его дома. Бомбой влетел он в дом и, проскочив в горницу, плюхнулся на деревянный, крашенный охрой диван. В доме все перепугались, старшая невестка, побледнев, охнула, ухватилась руками за живот (была она на шестом месяце беременности), младшая выронила из рук ухват, а сама Акулина Степановна, всплеснув руками, поспешила следом за стариком в горницу и зачастила:
— Иваныч, чего такое, что случилось? Лица на тебе нету, почто не уехал-то?
— Ох, — только и выговорил Лука Иванович, откинувшись головой на спинку дивана. Он смотрел на старуху ошалелыми от страха глазами и ничего не смог сказать, только открывал округлившийся рот, словно карась, вынутый из воды. — Былок… убили… — с трудом заговорил он после того, как старуха отпоила его холодной водой, — насилу ноги… унес.
А в село уже вошли партизаны, в улицы, разъезжаясь по квартирам, валом валили конники. Вскоре застучали и в ворота демидовского дома. У Луки потемнело в глазах, мелко задрожали колени.
— Иди, — с трудом выдохнул он, глазами показывая старухе на ворота, — встреть их… тебе способнее… а про меня… больной скажи, ежели спросят… Иди.
Выпроводив старуху, Лука трясущимися руками распоясался, снял полушубок и, забравшись на печь, задернул за собой ситцевую занавеску. Его и в самом деле трясло как в лихорадке, а в глазах так и стоял Макар Якимов, которого он представлял себе человеком свирепого вида в кожаных штанах, такой же куртке, а на груди его бант из алой ленты.
Однако любопытство взяло верх, и, пересиливая страх, Лука выглянул, приподняв край занавески. Через раскрытую дверь он увидел в окно горницы, как старуха подошла к воротам, отодвинула деревянный засов, и в открытую калитку повели лошадей спешенные партизаны. Первым завел в ограду вороного белоногого коня скуластый здоровяк казачина в черной с алым верхом папахе и дубленом полушубке, черная собачья доха казака приторочена к седлу. Пропуская мимо себя партизан, казак задержался у ворот и, обратившись к старухе, приветствовал ее, приложив правую руку к папахе.
"Каково, холера его забери! — удивился про себя Лука Иванович, — Даром что красюк, а смотри-ка ты, какой уважительный".
Такое поведение казака подействовало па Луку успокаивающе, у него отлегло от сердца, и, когда казак, разговаривая со старухой, кивнул головой на двор, старик понял, что разговор идет о корме коням.
"Ох, не нашли бы, проклятые, то сено, — со вновь вернувшейся к нему хозяйской рассудительностью подумал Лука, вспомнив о зеленом как лук остреце, который так искусно запрятал еще с осени под солому, — берите вы уж это, какое на виду. Привела вас нечистая сила на нашу голову".
Задернув занавеску, Лука притих на печке: в избу входила старуха, а следом за нею тот самый скуластый казак.
— Здравствуйте! — приветствовал он хозяев, плотно прикрыв за собою дверь и снявши папаху. — Принимайте гостей.
Старшая невестка чуть склонив голову, робко ответила на приветствие:
— Здравствуйте, гостям завсегда рады.
