Садовник с пакетом из аптеки возвращается через пятнадцать минут. К этому времени охранники помогают мне перенести Аристархова в гостевую комнату и уложить на кровать.
Как только безопасники уходят, я прошу горничную помочь раздеть Глеба.
Обычно Надежда игнорирует мои просьбы – притворяется глухой или смеется в лицо. Однако сегодня она даже не пытается спорить.
Сама приносит ножницы и, вздыхая: «Какой молодой! Какой красивый!», умело распарывает по швам брюки и рубашку. А затем мы в четыре руки избавляем Германа от одежды.
До этого момента я боялась, что не смогу и прикоснуться к нему. Однако на практике все намного проще. Голова отключается, а руки делают. Тянут в стороны испачканные кровью лохмотья. Бережно поворачивают Глеба то на бок, то снова на спину. Аккуратно, чтобы не причинить боль, подкладывают под голову подушку и приглаживают непокорные волосы.
- Капитально над ним поработали... – Надежда прикусывает нижнюю губу и скользит взглядом по сильному мужскому телу.
- Даже Вадиму и Петру досталось меньше.
В отличие от горничной я не могу долго смотреть на Глеба. Из-за всех этих кровоподтеков, кровавых ран и ссадин его сходство с Германом становится таким сильным, что темнеет перед глазами.
Я будто опять в том сером подвале, где мы провели мучительную ночь вместе. Снова чувствую запах дыма. И схожу с ума от беспомощности.
- Да, Вадька хоть без переломов отделался, - с горечью роняет горничная. - А этот...
- Ребра... – тяжело сгладываю. – Хорошо, если всего одно сломали.
Подушечкой пальца я касаюсь багрового пятна под грудью Глеба.
- Я сейчас водичку теплую в тазике принесу. Вымоем его, - вызывается Надежда без единой моей просьбы.
- Спасибо большое. – Не верю ушам.
Даже и не знаю, куда делась моя сварливая горничная. Уж не «Вадька» ли причина странных изменений?
- Ты бы пока это... Нижнее белье с него сняла, - отводя взгляд, говорит помощница. – Разное может быть. Лучше убедиться, что там... Кхм... Нормально все, и никто его не... тогось сзади.
- Да... Надо... – Во рту пересыхает.
От намека на жуткое «тогось» становится душно.
- Давай, - кивает Надежда. – А я это... за водичкой.
Она вытирает руки о фартук и крадучись выходит за дверь.
Снять с Аристархова трусы оказывается намного сложнее, чем рубашку и брюки. Первую минуту я борюсь с собой. Отчаянно стараюсь убедить себя, что проверка действительно нужна, что лучше знать заранее, какие будут последствия для психики.
Вторая минута уходит на работу ножницами.
Пальцы не слушаются, когда разрезаю резинку. Немеют, когда тяну тонкую ткань вниз.
Наверное, это ужасно глупо. Я не девственница и в моих действиях нет ни капли интимности. То же самое ежедневно делают врачи и спасатели. Однако логика не спасает.
- Я просто проверю, что ты в порядке, - говорю вслух, словно мой пациент в сознании. – Одна минутка, и все.
Склонившись над Глебом, приподнимаю теплый, бархатный член. Ласково касаюсь мошонки. Молясь, чтобы не сбылось страшное предположение Надежды, скольжу подушечками пальцев ниже.
- Детка, когда-нибудь я обязательно тебе разрешу, только давай не сейчас, - скрипучим голосом вдруг произносит Аристархов.
- Ты очнулся?..
Я отскакиваю от кровати как ужаленная. Быстро прячу руки за спину и смотрю на Глеба во все глаза.
- Я обещал, что ты сама ко мне потянешься. Зря не верила, - криво улыбается этот воскресший наглец.
- Псих! Самый настоящий псих!
Ноги не слушаются. Опускаясь на пол, я с шумом выдыхаю.
- Но живучий, - закашливается Аристархов. – Второй раз это было так же хреново, как и первый. А третий я, наверное, не потяну.
Глава 32
Герман
Воскресать чертовски трудно. Болит все: мышцы, кости и кишки. В ушах шумит, словно рядом идет на посадку военный вертолет. А во рту разливается привкус горечи, будто я неделю питался на помойке.
Из хороших новостей только более-менее ясное сознание и пахнущая соленой карамелью медсестричка.
Пока я пытаюсь разлепить запекшиеся от крови глаза, она аккуратно снимает с меня трусы и начинает ласково перебирать яйца.
Последнее нереально приятно! В разы круче, чем дурацкое искусственное дыхание или массаж сердца.
Наверное, именно так представляют себе рай всякие религиозные фанатики и прочие фантазеры. Ароматная гурия с нежными пальцами. Мягкий матрас под избитой спиной. И тишина.
Ради такого и правда можно отправиться на тот свет или, как в моем случае, добровольно войти в фургон автозака.
О том, что рай ненастоящий, до меня доходит только когда медсестричка начинает подбираться несмелыми пальцами к заднице.
Внутреннюю сторону бедра обжигает ледяное прикосновение, и я резко распахиваю глаза.
С медсестрой я промахнулся как Колумб с Индией.
Передо мной не докторша и даже не санитарка.
Долбанный психопат Мансуров привез меня не в больницу и не в какой-нибудь из загородных складов!
Он пригнал заляпанный кровью автозак к святая святых – к своему дому. И сдал меня на поруки жене. Кате!
Бледной, как бумажный лист. Дрожащей, как от лютого холода. И... самой красивой.
