В этот момент к столику подошел официант и долил им вина, что немножко разрядило обстановку.
Матиасу было понятно, что ему предстоит пройти очень долгий путь, пока Джанни полностью раскроется перед ним. Но однажды он перестанет сопротивляться и полюбит его. Так, как Матиас уже сейчас любил этого юношу. Возможно, у него все же появится второй шанс и второй Деннис.
Около одиннадцати вечера Матиас отвез Джанни домой и расцеловал его в обе щеки.
— Ciao, amico[85], — сказал он. — Будем время от времени звонить друг другу.
— Va bene.
— Береги себя, Джанни, потому что я боюсь каждой капли дождя, как бы она тебя не убила.
Это была переделанная фраза из какого-то стихотворения, но Матиас уже не помнил, из какого именно. Да это было и неважно. Он решил, что эти слова прекрасно соответствуют моменту. Джанни запомнит его как поэтичного и тонко чувствующего человека.
Джанни улыбнулся:
— Buon viaggio. E grade per tutto![86]
Он вышел из машины, помахал рукой и исчез в доме.
Это был постоянно повторяющийся кошмар: в дверь звонили, он открывал, и перед ним возникала ухмыляющаяся рожа, которая, цедила сквозь зубы непонятные турецкие или арабские обрывки слов и одновременно вонзала ему в живот нож.
Каждый раз он просыпался мокрым от пота и с трудом поднимался, чтобы отправиться в туалет и хотя бы таким образом стряхнуть с себя ужасный кошмар.
Кошмары были словно вампиры: они боялись дневного света и сразу исчезали. Даже яркий свет в ванной комнате помогал.
И тут в дверь действительно позвонили.
Алекс вздрогнул и посмотрел на часы. Тринадцать часов тридцать минут. Это было не то время, которое выбрали бы Кемаль и Салих для своих карательных походов. Но что еще они могли от него хотеть? Лейла была в Турции, и можно было с уверенностью сказать, что она никогда сюда не вернется.
В дверь снова позвонили. Дольше и настойчивее.
Алекс застонал, как раненый зверь, добрался до двери и посмотрел в глазок.
Перед дверью стоял его отец.
«Господи!»
Алекс несколько дней не убирал на чердаке, не говоря уже о том, чтобы вымыть пол. Он уже целую вечность носил одну и ту же одежду, его жирные волосы прядями приклеились к голове, и, возможно, от него воняло, как от зверя.
Ему ничего не хотелось. Почему они не могут просто оставить его в покое?
Тем не менее он открыл дверь.
Матиас был не настолько хорошим артистом, чтобы скрыть, насколько его потряс вид сына. Перед ним стояла человеческая развалина. У Алекса был вид бездомного бродяги, и лишь то, что он все еще находился в своей квартире, обеспечивало ему хоть слабую, но защиту.
Глаза Алекса были красными и испещренными лопнувшими сосудиками, под ними залегли глубокие тени. Его кожа была мертвенно-бледной, руки вяло и бессильно свисали, и Матиас даже представить себе не мог, что эти руки еще совсем недавно таскали тяжелые чугунные сковородки.
Он протиснулся в дверь и попытался обнять сына, но тот отпрянул.
— Разве тебе не надо уходить? Или ты собираешься пойти на работу в таком виде?
Матиас готов был надавать себе пощечин. Вместо того чтобы спросить, как у Алекса дела, не болен ли он, не случилось ли чего, он сразу же продемонстрировал мещанский интерес и высказал скрытую критику.
— Мне никуда не нужно идти, — устало сказал Алекс. — У меня больше нет работы. Я уволился.
Матиас пришел в ужас:.
— И что теперь?
— Нет никакого «теперь». Вот так-то. Наверное, это нормально в чертовски плохое время и в дерьмовом обществе.
— Ты получаешь пособие по безработице?
— Нет. Я не могу его получать, потому что не подставился этим живодерам, головорезам и мошенникам и уволился сам. А такое в нашей стране наказуемо. Если работодатель несколько месяцев не платит зарплату, это нормально и никто не настучит ему по лбу. Но если ты увольняешься из чувства самозащиты, то тебе надает по голове еще и биржа труда. Будь у меня автомат, я пошел бы в это лживое, дерьмовое бюро по трудоустройству и стрелял бы в каждого, кто попался бы мне на глаза!
— Боже мой, перестань говорить такое!
— Почему? Ведь это правда! — Алекс тяжело упал на матрац и сделал приглашающий жест рукой. — Садись, если хочешь и если найдешь место. Выпить я не могу тебе предложить, холодильник пустой, и я пью воду из водопровода.
— И давно ты уже не ел?
— Да дня три уже, наверное. А может, и четыре.
Для Матиаса подобная ситуация, от которой волосы вставали дыбом, была слишком тяжелой, и он никак не мог сообразить, что же сейчас можно сделать.
Он убрал грязное белье со стула и сел.
— Как же нам быть? — спросил он тихо.
Руки Алекса дрожали так, что ему с трудом удалось скрутить сигарету. Потом он заплакал.
Матиас на время оставил сына в покое, а когда слезы Алекса иссякли, и он лихорадочно принялся затягиваться сигаретой, сказал:
— Знаешь, давай хоть на какое-то время уедем вместе. Я купил в Италии очень приличную квартиру, ты можешь жить там, сколько захочешь. Один, со мной, да хоть с друзьями, все равно! Лишь бы ты достойно вышел из этой ситуации.
— Да пошел ты в задницу со своей идиотской Италией! — заорал Алекс.
Матиас вздрогнул.
