— Но до конца я ему не поверил, не поверил, что они способны на такие штучки, — добавил Плетнев. — Ну, с Федоровым… Посидели еще некоторое время, и я спросил, что произойдет, если о нашем разговоре узнает Сайкин? Он ответил, Сайкин тогда огорчится до крайности. В общем, страшной тайны из нашего разговора он не делал. В конце он сказал, что они промеж себя все решили и пойдут до конца, а мне посоветовал съездить отдохнуть в Сочи. Через пару дней, когда Федоров уже попал в переделку, Петрушин позвонил мне на квартиру и спросил, знаю ли я об одном дорожно-транспортном происшествии. Отвечаю, что не знаю, о каком происшествии и речь идет. Тогда он говорит, что Федоров умирает в больнице. Помолчал и спрашивает: верите, что мы готовы идти до конца? Он спрашивает, принял ли я решение. Ответил, дескать, думаю. Он пожелал мне всего доброго и, главное, прекрасного здоровья.
Сайкин молча кивнул.
— Думаю, что этот Петрушин вообще не фигура в этой игре. — Плетнев старался не смотреть на Сайкина. — Поет с чужого голоса. Но, может статься, за Петрушиным люди серьезные. Так или иначе, не хочу становиться у них на дороге. Меня могут раздавить просто в назидание кому-то непослушному. Не желаю.
— Разве можно так малодушничать? Опомнитесь. Это большое дело, может, главное дело моей жизни. Грош нам цена, если мы отступимся. Вам еще кулак не показали, а вы уже в кусты. Нельзя так, впрочем, уговаривать не стану. Вами должен управлять расчет, а не эмоции. Если вы считаете, что становится слишком опасно, можете уходить. Вообще-то, — Сайкин глубоко вздохнул, — вообще-то, я рассчитывал на вас. Очень рассчитывал. Эх, Иван Трофимович, мать вашу, мать вашу так.
— Да поймите же, для вас это дело жизни, — пальцы Плетнева щелкнули, — а для меня просто капиталовложение, которое сейчас кажется рискованным. Сами говорите, к чему лишние эмоции. Если у вас не наладится, если вам не дадут ходу, ну, я хочу сказать, проект с комбинатом лопнет… Ну, тогда найдите меня. Вместе что-нибудь обязательно придумаем. А на меня зла не держите. Я уже не молод, обременен детьми. Не сердитесь.
— Да не сержусь я. — Сайкин потер лоб ладонью. — Просто человек сделан из слишком нежного теста.
— Вы, наверное, правы, — согласился Плетнев и вздохнул, понимая, что самая неприятная часть разговора позади. — А что, в вашей конторе много антисемитов работает?
— С чего вы это вдруг решили?
— Да зашел в туалет на вашем этаже, а там над унитазом по стене крупно так написано: «Неужели и сюда пришел обрезанный?»
— Ладно, скажу, чтобы закрасили. — Сайкин поднялся с кресла и по привычке прошелся по кабинету. — Мне ведь на кладбище сейчас ехать. Что-то в последнее время часто приходится бывать на похоронах, а я эти церемонии органически не переношу. Тут присутствовал на похоронах одного, можно сказать, родственника. Еще одной такой процедуры мне не выдержать, сильно выбивает из колеи. Кстати, не желаете присоединиться?
— Ни в коем случае, — Плетнев протестующе затряс перед собой ладонями. — Я слишком суеверен. Избавьте. Некоторым старикам доставляет удовольствие хоронить своих сверстников. Им кажется, они перехитрили смерть. Но я не из этой породы.
— Голова разболелась. — Сайкин потер лоб кулаком. — Давайте по сто пятьдесят коньяку за помин души? И скажу Юре, чтобы отвез вас домой.
Сайкин спустился вниз, понимая, что на похороны он опоздал безбожно. Снег с дождем сменился изморосью, небо слегка очистилось, и на улице посветлело. Под козырьком подъезда Семен Дворецкий крутил на пальце ключи от своих «Жигулей».
Десять минут назад, когда они прощались с Плетневым, Сайкин проводил его через приемную в коридор и пожал руку. Плетнев медленно, тяжело спустился по лестнице. Задержавшись на минуту, Сайкин посмотрел на его широкую спину. «Да, к сожалению, даже этот мужик сделан из слишком нежного теста», — еще раз подумал он.
— Что сегодня с погодой? — спросил Семен у самого себя и крутанул ключи на указательном пальце. — Могилу вырыли с вечера, я узнавал, а к утру она уже водой полна.
— Погоду заказать не удалось. — Сайкин спустился вниз по ступенькам.
— Заедем на рынок за цветами.
— Ваши цветы на заднем сиденье. — Семен обошел «Жигули» и открыл дверцу. — Как просили, красные гвоздики.
— Плетнев пожелал, чтобы от его имени возложили белые хризантемы, демонстрирует высокий вкус, — Сайкин сел на переднее сиденье рядом с водителем и хлопнул дверцей. — Все забываю спросить, с нашим общим знакомым Сергеем Крыленко ты обращаешься вежливо? Мне с Крыленко-старшим еще предстоит иметь дело. Не хочу, чтобы он обижался на меня за плохое обращение с сыном.
— На вас обижаться не за что, — Семен резко взял с места. Понимая, что Сайкин не в духе, он старался не раздражать его своей замкнутостью. — Не мы сделали парня наркоманом. Парня с раннего детства приучили к вседозволенности, развратили деньгами.
