Сайкин слушал Семена в пол-уха и следил за движением дворников по лобовому стеклу. «Семен, как и большинство сограждан, считает, что люди, развращенные деньгами, хуже людей, развращенных бедностью. В наших головах засело, как заноза: большие деньги связаны с большим злом», — он посмотрел на часы. Уже опоздали.
Похоронами занимается вездесущий Бронштейн, значит, все будет сделано как надо. Сейчас, наверное, Лев Исаакович готовится произнести на могиле короткую, внешне прочувствованную речь. Он это умеет. Бронштейн недолюбливал Федорова, хотя за глаза льстил покойнику. Чувствовал в Федорове самостоятельного, думающего человека и недолюбливал. Бронштейн любит думать за других, не переваривает самодеятельности. Ему по душе добросовестные исполнители, а не чужое творчество. Но речь на могиле он скажет отменную, в этом можно не сомневаться.
— Крыленко-старший сперепугу даже решил, что я похитил его чадо, — сказал Сайкин. — Надо же до такого додуматься. Впрочем, человеку с расстроенными нервами это простительно. А нервы за последнее время ему крепко помотали.
Сайкин опустил стекло, чтобы вытягивался табачный дым.
— Сейчас его Сергей лежит дома под капельницей и потихоньку приходит в себя. Насколько я знаю, сутки ему фильтровали кровь на дому, есть такая хитрая установка для очистки крови. В Москве их по пальцам сосчитать. Вызвать ее на дом — больше тысячи зеленых. Когда Сергей очухается, Крыленко-старший отправит его на лечение в Германию. Так что все бы ничего, но Владимир Петрович жалуется, что на теле сына синяки. Я ведь предупреждал тебя: парня пальцем не трогать.
— Виноват, Виктор Степанович, простите, ради Бога, — сказал Семен напряженным голосом. — Один раз всего и не сдержался. За ту неделю, что этот герой проторчал на моей квартире, он меня окончательно доконал. У этих наркоманов какое-то свое особое время, как будто будильник в сердце вмонтирован. Все строго по минутам. Укол, потом сидит балдеет. Потом заснет. Проснется, бродит по квартире, как тень отца Гамлета. Будит меня среди ночи: уколи, подыхаю. Если в течение пяти часов после сна ему не ширнуться, начнется ломка, суставы болят, спазмы желудка. Он говорит, в такие минуты ему кажется, что под кожей ползают черви и жрут его мясо. Пять часов после сна — и обязательно укол. А сам колоться не может. Однажды попробовал, но руки так дрожат, что шприц не держат. Вены иглой расковыряют, я еле ему кровь остановят.
Сайкин выкинул окурок на дорогу и плотно закрыл стекло. Изморось все сеялась и сеялась. «Почему Федорову так не везло? — думал он. — Если бывают люди невезучие, то он первый среди них. Большую часть жизни занимался не своим делом, жил с чужой ему по натуре женщиной, имел много врагов и мало друзей. Сегодня обещали солнце — и вот какая слякоть. И напоследок не повезло».
— В общем, еще тот хмырь, — Дворецкий вел машину плавно, без рывков, сидел расслабленно, не наклоняясь к баранке. — Чтобы он не вколол себе больше нормы и не помер, ампулы я держал в домашнем сейфе, запирал его, когда уходил из квартиры. А Сережа этот у меня прижился, чувствует себя как дома, да и куда он денется от чистого морфина? Так вот, однажды задержался по делам в центре, возвращаюсь чуть позже обычного, тороплюсь…
Семен откашлялся, открыл стекло и сплюнул.
— Возвращаюсь, а он перебил мне половину кухонной посуды. А главное — облевал всю квартиру, обе комнаты. Разделся, лежит голый на полу в своей блевотине. Скорчился, посинел весь и дергается, будто у него предсмертные конвульсии. Я отпер сейф, скорее достал что нужно, сделал ему внутривенно, в центряк, полдозы. Когда он отошел от тряски, ожил, я помог ему дойти до ванной, и вымыл под душем. Потом вколол еще полдозы и заставил ужинать. Когда он пожрал, я дал ему ведро с тряпкой и сказал, чтобы убрал за собой. Но его уже повело, ему все по хрену стало. И я дал ему пощечину. Он отлетел в другой угол комнаты, ударился о батарею и отрубился. А я до ночи ползал в этом говне с тряпкой.
— Ничего себе пощечина, — сказал Сайкин. — Хорошо, он у тебя в окно не вылетел. И то ладно.
— Погорячился, — кивнул Семен. — У меня иногда руки быстрее работают, чем голова. Я не виноват, просто я так устроен. Да и квартира мне не даром досталась, чтобы в ней каждый гад пакостил. До сих пор кислый запах в комнатах стоит, не выветривается.
Семен припарковал машину возле рынка. Сайкин вылез из машины и, торопясь, зашагал к крытому рынку. Холодная изморось все сыпалась с неба, и он пожалел, что оставил на работе кепку. Цветы продавали и на улице, но, окинув взглядом жидкий ряд замерзших торговцев, он не увидел белых хризантем и вошел в помещение.
