Заброшка полностью

– Вы правы, мы – необычная раса, мы – паразиты, населяющие желудок Туннану, и порой она принимает нас за еду, тогда на Ро-Куро и обрушивается великий потоп. Он – возмездие за наш паразитизм и напоминание о том, что мы приносим Туннану не только чистоту организма, но и нестерпимую боль.

– Вы так самонадеянны, – сказал Гильгамеш с такой мягкой улыбкой, что его слова как будто поддались и зазвучали слаще. – Или же чересчур верите своему Зверю. Ведь если мы отключим Сердце Мира, то вы лишитесь резервов, которые могли бы питать вас дольше положенного срока. Иными словами, вы бы получили отсрочку гибели, что неминуемо идет на вас.

– Господин Гильгамеш, мы ведь уже мертвы. Мы варимся в соках Туннану. Страх конца света для тех, кто обитает внутри космического пожирателя, подобен бессоннице в гробу. Бессмысленная суета.

Я усомнилась в возрасте Ионы: он говорил как древний старик, прошедший теологический курс, далеко не как двенадцатилетний босяк. От Ионы мои сомнения не укрылись, и он подмигнул:

– Я беглый монах. Нас, мальчиков касты Кабиллов, отнимают у матери в младенчестве и отдают на воспитание и последующее служение в Хоре Ви-гэ-хор-ла, взывающему к Туннану. Мы как бы спасаем ее от одиночества, исполняя псалмы через усилитель, который вещает на волне пятидесяти двух герц. Он нас слышит. Так что… – Иона пожал плечами. – Можно сказать, я просто пересказываю все то, чем нас пичкали.

– А сам во что веришь? – спросила я.

– Дай подумать… – протянул Иона. – Да, в общем-то, в то, что нас сварила заживо Туннану, потому что мы создали себе кумиров-торгашей, проклятых идолов, за которые Туннану нас и покарала. Отправились на корм космическим рыбам.

Слух разорвал кашель Яна, который звучал как сход оползня с горы; макет вымученно посмеялся и стер большим пальцем кровоподтек под уголком губ.

– Я сказал что-то смешное?

– Наоборот. – Напарник обратил взгляд к звездам и положил голову на скрещенные ладони. – Когда мы узнаем, что Вселенная – не больше, чем змея, проглотившая собственный хвост, мы вряд ли это снесем. У Всесоздателя все схвачено, так что мы периодически забываем об этом, обнуляемся, когда умираем. Вы вот помните, чтобы выдумать себе первородный грех.

Симия снисходительно улыбнулась:

– Значит ли это, что мы просто более выносливы, чем иные жители Вселенной?

– А мне почем знать? – макет постучал кулаком по лбу. – У меня солома вместо мозгов.

Из-за разговора мне стало на порядок холоднее и тоскливее. Оставшийся до привала путь мы провели в тишине, и я, поддавшись дорожной «мелодии» из шороха шипованных покрышек, хруста мелких камней, гула ветра и напева Ноя, что мурлыкал себе под нос, не заметила, как забылась тревожным и рваным сном, в котором я пыталась напеть Туннану песню на пятидесяти двух герцах, но была лишена голоса.

Но как это бывает, гениальная мысль настигла меня во сне. Как гром среди ясного неба.

«Кочевники знают о конце света. Это же значит, что они либо осознанные макеты, либо…

Обман Хранителя Этажа».

Рассвет занимался, когда караван остановился на пятаке иссохшей земли. В небе кружили покрытые белым оперением птицы с костяными образованиями в виде рогов и пронзительно выли. Прикрыв уши, я поморщилась.

– Помочь? – Гильгамеш подал руку, чтобы помочь спуститься с крыши автомобиля.

Я посмотрела на свои ноги, топтавшиеся на внушительной высоте от земли, и согласилась, но Ян – как кем-то ужаленный – подскочил и, подхватив меня, стащил с повозки. Вращая руками как искалеченная птица, я коснулась ногами земли и недоуменно посмотрела на макет, который, не удостоив нас и словом, ушел отдыхать под единственное иссохшее дерево, что доблестно стояло под палящими лучами двух звезд.

– Я вот все думаю, – заговорил Гильгамеш, глядя Яну вслед, – подключены ли макеты к общему банку памяти? К бессознательному прототипа? Видят ли они сны – и если да, то чьими переживаниями они полны? Ты уж прости за прямоту, Вера, но твой друг кажется мне очень непростым.

Я скользнула по фигуре капера взглядом, не заостряя его, так и не найдясь с ответом. А потом началось такое, что не привиделись бы и в ночном бреду: вокруг нас, в районе километра, по кругу разошлась земля. Трещина нарисовала ровную окружность, и из глубин стала подниматься полупрозрачная пленка, купол стремительно затягивался над нами – я открыла рот и таращилась на то, как смыкалась над нашими головами субстанция, похожая на прозрачный пластиковый пакет. Гильгамеш был ошарашен не меньше моего, он спросил, покрываясь испариной:

– Что происходит?

Иглами в наш слух вонзился ультразвук, напоминавший китовый плач – это был Иона, забравшийся на крышу машины за пределами купола: он вытянул губы трубочкой и подражал сонару, а когда прекратил, засмеялся звонко и объявил так громко, будто говорил через усилитель: