И она пыталась сдержать обещание. Она уходила из их лачуги, когда Гавлон еще спал, а возвращалась, когда на улицах гасили фонари.
– Я работаю на богатого мужчину. Он позволяет мне прислуживать своим друзьям, – говорила она.
Только спустя годы Гавлон понял, чем она действительно занималась. Но он все равно вспомнил мать с горькой улыбкой. Он очень любил ее, и, когда однажды она не вернулась домой, мальчик горько плакал и звал ее.
В возрасте восьми лет, потеряв всех родственников, он отправился работать. Ему нужно было начать кормить себя, чтобы выжить. Он был еще слишком мал и слаб, и магия еще не требовала от него начинать работать, но выбора не было. В день он получал флягу воды, половину буханки хлеба, немного твердого сыра или пару ломтиков вяленого мяса, а в конце каждого месяца ему немного платили. На эти деньги в некоторых лавках мальчик покупал себе книги или еще еды. В «шахтах» книги почти ничего не стоили, но Гавлона мама успела обучить чтению, и из них Гавлон узнал много нового о себе и мире. Книги учили мальчика всему, чему его не успели обучить родители.
В свой выходной день он любил прогуливаться к колодцам. Там всегда было много народу. Колодцы по своей сути были огромными дырами в потолке, пять-шесть метров в диаметре, из которых сочился солнечный свет. В теплые дни люди, у которых был выходной, любили греться в круге света. Гавлон часто был среди них. А в холодные дождливые дни на полу ставили канистры для воды. Вода в подземельях тоже была на вес золота.
Однажды Гавлон пришел к кругу света в ранние утренние часы, когда все еще спали. Он сел по центру круга и уставился на небо, по которому плыли облака. Ему показалось, что снаружи играет мелодия. Гавлон редко слышал музыку, ведь в «шахтах» было не до нее. Мелодия играла совсем недолго и быстро прекратилась. Мальчику она показалась поистине прекрасной. Он не слышал ничего лучше, и при мысли, что он когда-нибудь может ее забыть, на его глаза наверачивались слезы. Он решил напевать ее про себя целыми днями, чтобы она не пропала у него из головы.
Гавлон напевал ее за работой, когда таскал из угла в угол камни или работал штукатуркой. Он напевал ее, когда ел и перед сном. Иногда, когда он был у себя дома или шел по пустой улочке, Гавлон пританцовывал, напевая себе эту мелодию под нос. И она ему не надоедала. В ней все было прекрасно, но мальчику было немного печально оттого, что он никогда не услышит ее целиком. Когда он думал об этом, мальчика охватывала сильная злость на несправедливость этого мира: раньше ребенок не осознавал так четко и ясно, чего он с рождения лишен. А лишен он был возможности слушать музыку, гулять по траве и играть целыми днями, пить молоко, быть подмастерьем, танцевать на балах и плавать в морских водах с русалками – он все это знал из книг, и хотел бы вкусить свободу, о которой столько читал. Он хотел бы услышать мелодию целиком.
И вот в один прекрасный день он снова пришел к кругу рано утром, и никого поблизости не оказалось. Гавлон встал в круг и посмотрел на небо, и увидел, что он затянуто облаками.
Он воскликнул, глядя туда:
– Пожалуйста, сыграйте еще!
Никто не ответил ему, и он горько заплакал. Гавлон упал на колени и, спрятав лицо ладонями, плакал долго и протяжно, пока у него не заболела голова, пока не стало больно моргать и смотреть наверх. Холодный ветер завывал наверху, и тучи становились все темнее и темнее.
Тогда он впервые в своей жизни запел в полный голос. Он не знал песен, он знал только одну мелодию, а точнее, ее отрывок, но мальчик понял и запомнил его в совершенстве. Гавлон не узнал собственный голос, который рвался из его груди, потому что он был настолько сильным и красивым, что просто не мог принадлежать ему. Гавлон всегда был тихим, потому что только такие тихие и кроткие сироты, готовые на любую работу, могли выжить в «шахтах». Но собственный голос придал ему уверенности. Он встал и выпрямился в полный рост, и слезы высохли у него на щеках. Он увидел, как вокруг него собираются люди, и что все смотрят на него с удивлением и шоком. Гавлону было страшно, но он продолжал петь.
И вдруг он взлетел. Барьер, который не пропускал других людей, живущих в «шахтах», пропустил его так легко, словно он был лезвием ножа, проходящим сквозь масло. Гавлон даже не почувствовал ничего, только легкое щекотное чувство, да и то всего на мгновение. Он перелетел через отверстие и опустился рядом с ним. Вокруг было пшеничное поле, а за ним деревни и леса, и Гавлон, озираясь, не верил своим глазам. Он чувствовал, как его обнимает ветер, и небо перед его глазами было бескрайним. Это было страшно. Это было потрясающе.
Гавлон опустил глаза и посмотрел на отверстие. Люди, оставшиеся внизу, столпились под ним. Кто-то подпрыгивал, кого-то поднимали, но барьер не пропускал никого. Те, кто дотрагивался до него, обжигались, словно об стену из огня, и бросали попытки. Гавлону что-то кричали, но он ничего не слышал. Испуганный и счастливый ребенок побежал по протоптанной дорожке подальше от отверстия.
