– Шарфики судьи. – Андреа только сейчас заметила ряд сушилок. На перекладинах были развешены шарфы разных цветов. Один был такого глубокого синего цвета, будто он преломился через призму. – Этот индиго вам по-настоящему удался. Вы использовали процесс Галла-Гичи?
– Теперь я более чем впечатлена, – сказала Джудит. – Как так вообще получилось, что маршал США знает о древнем процессе окрашивания, который привезли рабы из Африки?
– Я выросла недалеко от Нижней Каролины[30]. – Андреа волновалась, что может выдать слишком много информации. – У вас есть специальность или вы самоучка?
– И то, и другое, – она пожала плечами. – Я бросила ШДРИ.
Школа дизайна Род-Айленда считалась одной из лучших творческих школ в стране.
Джудит продолжила:
– Я всегда рада приглашать профессоров на свои выставки, но это касается только коллажей. Шарфы я начала делать для бабушки всего несколько лет назад. Ей удалили опухоль с голосовых связок. Слава богу, они вовремя предупредили рак, но она очень переживала из-за шрама.
Андреа будто ударили под дых. Но не из-за истории про рак. Она отвернулась от Джудит, делая вид, что рассматривает шарфы, чтобы побороть внезапный поток слез. Она всегда любила искусство, но ей никогда не приходило в голову, что эта любовь могла достаться ей от Клэйтона Морроу, а не от Лоры.
– Коллажи в студии. Один, я думаю, может вас заинтересовать, – сказала Джудит.
Андреа шмыгнула носом и повернулась к ней. Ей пришлось вытереть слезы.
– Извините, я так давно работаю с кислотой, что мои глаза почти невосприимчивы к ожогам. – Джудит жестом пригласила Андреа следовать за ней в соседнюю комнату. – В студии сквозняк.
Они вошли в дверь и оказались в просторном уютном помещении. Окна и стеклянные панели были буквально повсюду, даже на потолке. На мольбертах стояли работы в разных стадиях готовности. Джудит не была любителем или ремесленником. Она была художником, чьи работы заставляли вспомнить Курта Швиттерса и Мана Рэя. Пол был забрызган краской. Тюбики с клеем, ножницы, кроильные доски, мотки ниток, лезвия, лаки и спреи-фиксаторы валялись на столах вместе с журналами, фотографиями и вырезками, которые вскоре должны были стать новым высказыванием.
Это была самая совершенная студия, в которой Андреа приходилось бывать.
– Солнце может быть беспощадным в самые жаркие летние дни, но оно того стоит, – Джудит остановилась у мольберта, на котором стояла ее, по всей видимости, последняя работа. – Вот это, мне кажется, вам было бы интересно увидеть.
Андреа не позволила себе всмотреться в детали. Сначала она
– Это одна из моих самых тяжелых работ, – сказала Джудит почти извиняющимся тоном. – Мои работы обычно называют мужскими или мужественными, но…
– Они просто не понимают женскую ярость, – закончила за нее Андреа. Она встречала подобное непонимание и у своих профессоров. – Ханна Хех[31] в свое время выслушивала то же дерьмо, когда выставлялась вместе с дадаистами, но меньше чем через двадцать лет после смерти удостоилась собственной выставки в Музее современного искусства в Нью-Йорке.
Джудит покачала головой:
– Вы действительно самый потрясающий маршал, которого я встречала в своей жизни.
Андреа не стала уточнять, что она всего полтора дня как маршал. Она внимательно изучила картину, читая слова, вырезанные из разных текстов: какие-то были написаны от руки на тетрадном листке, какие-то напечатаны на машинке, какие-то – на компьютере.
– Это угрозы, которые получила ваша бабушка? – спросила Андреа.
– Это не
Андреа стала рассматривать фотографии, разбросанные по полотну вместе с грязными ругательствами. Джудит использовала нитки и цветные карандаши, чтобы объединить их под одну тему. Франклин Вон со звездой Давида на лбу. Молодая Джудит в школьной форме с отрезанной грудью. Эстер в мантии с крестиками на глазах. Мертвая крыса лапками вверх с пеной у рта.
